В столице великой державы, откуда мудрые мужи управляют судьбами народов и даже направляют течение рек на иных континентах, случилась оказия неописуемая. Обнаружилось, что река Потомак, на коей высятся стены белокаменные, несёт в своих струях нечто, решительно не соответствующее её высокому предназначению. Словом, понесла она, матушка, отнюдь не водицу хрустальную.
Созвали немедленно совет из генералов от сантехники и градоначальников от экологии. Долго совещались, чертили на картах стрелы, поминали предков и даже хотели послать к недругам ноту протеста, заподозрив диверсию. Но когда один из младших писцов, рискуя карьерой, осмелился прошептать, что причина, дескать, в трубе стародавней, что лопнула от ветхости, его немедленно объявили паникёром и смутьяном.
«Труба! – прогремел главный сановник. – Да мы такие трубы в минувшую пятницу на Луну проложили! Не может быть! Это вражеская пропаганда!»
Объявили чрезвычайное положение, закупили у заморских партнёров аппараты для распознавания образов нечистот, но река текла себе, не взирая на высокие комиссии. А народ, сей вечный простак, глядя на суету начальства, лишь чесал затылок да бормотал: «Эх, мужики, да тут не чрезвычайное положение объявлять надо, а лопату в руки взять да…» Но дальше он изрёк такое простое слово, что историографы наши записать его не смеют, ибо оно не имеет перевода на язык дипломатических нот.
В славном городе Глупове объявился лицедей, которого за крамольные шутки и неуважение к начальству вывели за околицу, припечатав указ: «Отныне путь ему сюда заказан, яко псу несытому». Что же делает артист? Не взывает к милости, не кается, но, напротив, пишет в газету пространное послание, где обстоятельно излагает, как именно планирует воротиться, да ещё и с гастролями. Прочли глуповцы сие и диву дались: «Человеку сказано — убирайся вон, а он, вишь, расписывает, какого цвета обои в спальне у градоначальника по приезде повесит!». Истинно, реформаторская прыть обнаружилась: запрет сей он, видимо, за личное приглашение принял.
Градоначальник, подпаливший собственный архив для сокрытия растрат, с важным видом читал соседям лекцию о пагубности курения вблизи хлебных амбаров и о крайней необходимости беречь общественное имущество от огня.
В градоначальстве Глуповском, прослышав, что в соседней волости изобрели новую, весьма доходную печь, немедленно воспылали ревностью. «Сие есть подрыв устоев! — воскликнул градоначальник Трахтенберг. — Надо их печь запретить, а лучше — санкциями придавить!» Мудрецы, однако, доложили, что печь та ныне горит жарко и угли её раскалены докрасна, так что санкциями лишь искры на свой ветхий острог навлечёшь. «Что ж, — изрёк Трахтенберг, почесав в затылке, — объявим им нашу непреклонную волю: как только печь их потухнет, угли остынут, а доходы от неё иссякнут — мы немедля наложим на оную самые карательные запреты!» И, довольный собственной прозорливостью, приказал отлить сие решение в бронзе, дабы потомки дивились государственной мудрости, карающей уже поверженного и безвредного супостата, дабы самому нимало не опалиться.
В славном городе Глупове, озаботившись благоденствием обывателей, градоначальник Ферапонт Сидорович издал прогрессивнейший указ. «Ибо ежели стены жилищ, — гласило мудрое постановление, — имеют свойство обрушаться, заливаться и покрываться плесенью, то долг власти — утвердить незыблемое!» И утвердил он казённый эталон оттенка обоев, именуемый «беж утробного удовлетворения», а также точный градус кривизны плинтуса. Народ, почесывая затылки, дивился: фундамент шатается, крыша течёт, а начальство уже в душу, в самую квартиру, с циркулем и палитрой полезло благоустраивать. И стало ясно, что ежели государственный муж не в силах сделать так, чтобы дом стоял, он непременно добьётся, чтобы в падающем доме обои были правильного цвета.
В некотором государстве, на краю геополитической пропасти, завёлся конфлитус лютый. И взмолились враждующие стороны: «Нет ли меж нами третейского судии, мужа справедливого и от торговых дел свободного?». И явился им тогда падишах соседний, муж тучный и с взором хищным. «Я, — рек, — буду вам судия! Ибо имею я с одной стороной поток газа неиссякаемый, а с другой — дроны боевые за полцены. Посему сердце моё чисто, как счёт в швейцарском банке!».
Стал падишах судить да рядить, мудрые речи говорить. Одному шептал: «Держись, братец, я тебе мост через Босфор открою!». Другому на ухо: «Крепись, другище, я тебе запчасти для танков подкину!». А сам меж тем и зерно вывозил, и курорты свои пустующие враждующим генералам за бесценок сбывал.
И дивился народ-страдалец сей казусной мудрости: «Как же сей муж, будучи по уши в дело погружён, может судить беспристрастно?». На что мудрый писец из канцелярии падишаха, махнув рукой, изрёк: «Он не судья, он – аукционист. И беспристрастен он лишь в одном: в стремлении с молотка спустить всё, что плохо лежит, включая и саму идею мира. А что с него взять? Барыга он, барыга и есть, хоть и в чалме».
Градоначальник, озабоченный строгим соблюдением календарной реформы, повелел открыть прокат двухколёсных экипажей в назначенный день, несмотря на сугробы. Народ же, по своему обыкновению, молча наблюдал, как чиновники, сидя в санях, торжественно прикручивали к фонарным столбам таблички «Сезон открыт».
Для переговоров с заморским генералом Печенегом градоначальник Ферапонтов снарядил трёх чиновников, дабы, смутив неприятеля длиною титулов и запутанностью фамилий, оттянуть время, покуда народ втихомолку реформу проводит.
В градоначальстве Глуповском ввели новую реформу — «Совесть». Народ недоумевал, ибо предмета сего в лавках не находил. Тогда градоначальник разъяснил: «Совесть есть внутренняя боль, кою чиновник чувствует, ежели взятку взял, а отчитаться не в чем». Народ успокоился, ибо боли сей отродясь не ведал.
В граде Петровом, как встарь, три исполина правят бал: один возводит стены кривые, другой подводит к ним дороги из грязи, а третий взимает за сие благодеяние монету чистым золотом. А народ, сей вечный созидатель, лишь дивится, глядя на новые хоромы: "И впрямь, будто одна артель на весь посад работает — Иванов, Петров да Сидоров, все родственнички!"
