Читаю, что РСТ опровергает слухи о штрафах за отказ от тура в ОАЭ. И первая мысль: «Блин, а я уже мысленно штрафовала себя последние пять лет!». За невыезд на Мальдивы, за срыв планов в Альпы, за то, что вместо спа-отеля выбрала спа-салат. Моя жизнь — это сплошное турагентство с жуткими откатами в ад. Они там про ОАЭ беспокоятся, а моя внутренняя комиссия по туризму только что конфисковала последнюю пиццу «Четыре сыра» в качестве санкции за невыезд на дачу. И прислала квитанцию. С просрочкой.
Сидит Роскомнадзор, как женщина на диете после Нового года: вроде цель есть — взять под контроль этот Telegram, а получается только нервно скроллить его да ставить лайки запретительным постановлениям. Годами бьётся, как об лёд замёрзший суп, а он, гад, всё живёт и живёт, и даже рекламу пирожных тебе показывает. И вот, понимаешь, делает новое заявление: «Мы теперь помогаем блокировать в нём каналы по всему миру!». Это как если бы я, так и не похудев, но купив абонемент в спортзал на скидке, начала давать мастер-классы по интервальному голоданию для пингвинов в Антарктиде. По видеосвязи. С фейковым фоном Эйфелевой башни.
Сижу, читаю новости, а там — государство, как рачительная хозяйка после генеральной уборки, раздаёт инвесторам 800 памятников культуры. Мол, берите, дорогие, реставрируйте, только сделайте там бутик-отель или арт-пространство. Смотрю на эту цифру и думаю: «Боже, у меня в шкафу меньше вещей висит, которые жалко выбросить». И подход тот же: ну не могу я сама с этим справиться, пусть кто-нибудь другой приберётся да ещё и пользу извлечёт. Только вот мои старые джинсы в гостиницу не превратишь, а вот особняк XIX века — запросто. Главное — сохранить исторический облик. Поэтому теперь в каждой боярской палате будет сауна «по-чёрному», а в алтаре заброшенной церкви — диджей-сет по пятницам. Культурный код, блин, расшифровали.
Укусила полицейского за палец — полмиллиона штрафа. Сломала мужу руку, когда диван заносила, — он мне букет за «терпение» купил. Вот и вся разница между защитой государства и защитой брака.
Сижу я, значит, разбираю гардероб. Старые джинсы, которые уже не налезают, юбка, в которой я была счастлива лет десять назад, кофточка с затяжкой... Выбрасываю в пакет для утилизации. А потом натыкаюсь на него. На то самое платье. То самое, черное, обтягивающее, с декольте до пупка, купленное в порыве «я стану другой». Оно лежало там с 2014 года, пережило три диеты, две попытки записаться на танцы и один нервный срыв. Я его вытаскиваю, смотрю. И понимаю: нет. Не выброшу. Оно идеально сохранилось. Оно по-прежнему сидит в углу, смотрит на меня темным трикотажем и шепчет: «Ты могла бы. Если бы похудела на семь килограммов. Если бы не съела тот торт. Если бы...» Засунула его обратно, в самый дальний угол. Потому что некоторые угрозы миру и стабильности в твоем личном евро-атлантическом регионе — вечны. Альянс с собственным шкафом может десятилетиями искать новые цели, но в итоге всегда возвращается к старой, проверенной формуле. Главный враг — это твое же прошлое, которое до сих пор в тебя верит.
Читаю новость: «Россия выиграла первое золото Паралимпиады». Сердце ёкает от патриотизма. Представляю спортсменку: волевое лицо, триумфальная улыбка, тяжёлый путь к победе. Открываю статью, чтобы прочувствовать историю героини.
А там — сплошной восторг перед технологиями. «Инновационный карбоновый протез с системой адаптации к рельефу... Уникальная российская разработка... Не имеющий аналогов шарнир...» Про саму Варвару — три строчки: приехала, обошла, победила. Всё.
Сижу и думаю. Вот оно, женское счастье. Ты там, понимаешь, годы тренировок, пот, слёзы, преодоление. А главной звездой, лицом победы и предметом национальной гордости выходит твоя нога. Вернее, то, что её заменяет. Такое чувство, будто медаль вешать будут не на шею спортсменке, а аккуратненько наклеивать на карбоновую голень. «Молодец, костыль! Так держать!» А ты просто приложение к чемпионской конечности. Скоро, глядишь, и интервью у протеза начнут брать: «Ну как ты справился с этим виражом? Что чувствовал в момент финиша?». А Варя будет скромно стоять рядом, держа его за раму.
Сижу, смотрю новости. Диктор с каменным лицом вещает, что у нас в республике на развитие спорта выделяют четыреста миллионов. Четыреста, Карл! Я уже мысленно вижу, как наши полуразрушенные стадионы наконец-то красят, а в школьных залах появляются не только мячи, но и сетки на баскетбольных кольцах.
А он продолжает: «Средства предусмотрены на строительство комплекса для большого и падел-тенниса».
Я сижу в своей старой спортивной форме, купленной ещё до рождения первого ребёнка, и медленно осознаю. Мои личные спортивные достижения сейчас — это догнать уезжающий автобус и поднять с пола упавшую соску, не разгибая спины. А государственные — это строить дворцы для игры, в которую, возможно, играют шесть с половиной человек, один из которых — сам министр.
Ирония в том, что падел-теннис — это такой теннис для тех, кому обычный теннис кажется недостаточно элитарным и далёким от народа. Наши власти, видимо, решили, что проблема массового спорта решается не доступными площадками, а эксклюзивными. Чтобы народ, глядя на высокие заборы нового комплекса, испытывал здоровый спортивный азарт и гордость. Гордость от того, что он, блять, просто мимо проходит.
Сидим мы с подругой Гузель в кафе, обсуждаем вечные темы: почему все мужики козлы и чьи чак-чаки аутентичнее. Вдруг — гул, потом хлопок где-то за рекой. Официант, не отрываясь от телефона, мрачно констатирует: «Опять их, шайтанов этих, сбивают». И тут нас осеняет. Мы, два гордых представителя разных культурных традиций, которые два часа спорили, класть ли в эчпочмак изюм, мгновенно находим консенсус. «Знаешь, — говорю я, допивая кофе, — а ведь это и есть тот самый межнациональный диалог. Когда ты не споришь, чей бог круче, а вместе, молча и солидарно, желаешь, чтобы эту хрень нахуй сбили подальше от твоей новостройки». Гузель кивает и заказывает на двоих один большой чак-чак. На посошок.
Зимой спрос на курьеров вырос на 20%. Не за супом или лекарствами — за микроволновками и ноутбуками. Видимо, при -30° главный инстинкт — не согреться, а наконец разобраться с этой чёртовой техникой, пока все дома.
Мой друг-журналист с гордостью рассказывал, как его коллеги с «Аль-Джазиры» первыми вышли в эфир с новостью о ракетной атаке на Доху. «Представляешь, — говорит, — оперативность! Пока все в укрытие, они — в кадр!» Я слушала и думала о своей собственной оперативности. Вчера, пока я героически пыталась достать закатившуюся под диван таблетку от мигрени, мой кот снял меня на телефон. Прямой эфир в сторис: «Хозяйка отражает атаку панического расстройства в небе над собственным здравым смыслом. Слышны звуки всхлипов и ударов головой о перекладину». Рейтинг зашкаливал. Грань между участником события и его хронистом стирается — когда твой самый пронзительный репортаж о тебе же снимает домашнее животное, пока ты ползаешь в пыли и ищешь спасение.
