Выступает артистка. Поёт, танцует, улыбается. И вдруг — стоп. Музыка затихает. Она берёт микрофон, голос дрожит: «Дорогие мои, у меня сегодня страшное горе. Только что узнала…» Пауза. В зале — тишина, все замерли. «Умер мой самый близкий…» — продолжает она, и слёзы катятся по щекам. И тут из первого ряда раздаётся мужской басок, нетерпеливый такой: «Девушка, мы всё понимаем. Сочувствуем. Но вы уж решите там своё горе как-нибудь параллельно. А нам — отыграйте программу. Мы деньги платили. За горе — отдельно не платили». И зал, понимаете, зал — поддерживает! Одобрительный гул пошёл. «Верно!» — кричат. «Сначала работа, потом личное!» Артистка стоит, смотрит на эти ожидающие лица. И понимает, что её человеческая трагедия — это просто технический перерыв в шоу. Несчастье, которое не входит в стоимость билета. Иди и пой дальше. Жизнь, товарищи.
Выступает синоптик. Говорит: «Граждане! В северной части столичного региона ожидается снегопад. Но — внимание! — не везде». Сидим, думаем. Это гениально. Это выше нас. Это уровень. «Не везде» — это где? Это у соседа во дворе снег, а у меня — нет? Это на левой половине крыши моего гаража сугроб, а на правой — асфальт? Он, сволочь, идёт, но не падает? И главное — он ни в чём не виноват. Он предупредил. Он сказал: «Не везде». А если везде — так это вы, товарищи, не там стояли. Жизнь, она вообще, если разобраться, происходит не везде. И смерть — тоже. Так что всё в рамках прогноза.
Жизнь, товарищи, всегда найдёт, как вас удивить. Вот читаю новости. Сидит человек, которого государственная машина, со скрипом, но перемолола, признала иноагентом, экстремистом, запретила, в общем, поставила на полку с надписью «Не трогать, испорчено». И что же этот гражданин? Гражданин не унывает! Он, с того самого склада, пишет письма. Не жалобы, нет. Предложения. Рационализаторские. По улучшению работы суда. Это как если бы мышь, которую кот прижал лапой, начала ему читать лекцию по анатомии грызунов для более эффективного поедания. «Дорогой кот, — говорит, — ты меня, конечно, съешь, это неизбежно. Но позволь заметить: твои когти недостаточно остры для быстрого снятия шкурки. Давай я тебе чертёж пришлю?» А суд, этот тяжёлый механизм, скрипит, листает его письмо и чешет затылок: «Товарищ, тебя нет. Ты – фикция. Ты – юридический ноль. А предложение, надо признать, дельное. Но выполнить его мы не можем. Потому что автора не существует. Всё. Концы в воду». И живёт этот автор-призрак, и шлёт свои проекты в никуда. А жизнь идёт по кругу. Максимум три раза.
Граждане! Ситуация. Сидим мы, как дураки, в пробке. А впереди — заправка газомоторным топливом. И очередь. На полкилометра. И народ стоит, лица угрюмые. И я думаю: страна-то наша — мировой газовый донор. Мы им, понимаешь, целые экономики отапливаем. Трубу протянули — Европа радуется, как дитя малое. А сами, извините, не можем свою «Газель» заправить. Как так-то? Вышел я из машины, спрашиваю у мужика в ватнике: «Товарищ, в чём заминка?» А он так, философски, пожимает плечами: «Да газ-то, он, браток, весь там. За бугром. А нам, видишь ли, на хозяйстве не оставили. Как с сахаром в девяностые: вагоны за границу, а дома — по талонам». Стою, понимаю — прав мужик. Мы не страна, мы — гигантский газовый шлюз. Всё через нас проходит, транзитом. А своя машина — на голодном пайке. Вот и вся геополитика, граждане. В двух словах: чтобы заправиться, надо сначала весь мир обогреть. А потом, глядишь, по остаточному принципу и до нас дойдёт. Жизнь!
Граждане! Жизнь — она ведь как базар. Подходишь к лотку, где тебя вчера чуть не прибили за неверный взгляд, а сегодня продавец, стиснув зубы в улыбке, предлагает: «Давай обсудим мой ассортимент холодного оружия? Для коллекции!» И стоишь ты такой, с пустым карманом и полным непониманием. Санкции наложил, спонсором террора назвал, всё заблокировал — а теперь садись, будем беседовать о баллистических ракетах, как о редких сортах чая. «У вас, — говорю, — «Шахед», кажется, по акции? А «Кудс» с системой наведения в подарок идёт?» Человек же хочет просто поговорить! О самом главном. Как будто после многолетней драки в подворотне вдруг предлагают обсудить калибр и вес кастета. По-джентльменски. Ну, обсудили. И что? А ничего. Поговорили и разошлись. Каждый при своём оружии. И при своём мнении. Великое дело — диалог. Особенно когда кроме него уже ничего не осталось.
Вот, граждане, прогресс. Теперь и собака без регистрации — бомж. Сидит пёс у подъезда, думает: «Хозяин, конечно, мудак, документы не сделал. Но и я, получается, негодяй — проживаю без прописки. И кто из нас животное?»
Граждане! Петросян представил произвольную программу. Всё по канону: обязательные элементы — старый анекдот, вращение на одном месте и дорожка шагов от столика к столику. А сложность в том, чтобы назвать это произвольным.
Сидит человек, ест бутерброд с колбасой. А в это время внутри у него идёт тихая диверсионная работа. Сахар — подрывник, белая мука — шпион, глутамат — агент влияния. Мозг кричит: «Товарищи! Бдительность!» А рука тянется за вторым куском. Вот и вся контрразведка.
Объявили, понимаешь, международный конкурс грантов. Россия и Белоруссия. Девять номинаций. Основательно. Солидно. Ученые мужи по одну сторону границы, ученые мужи — по другую. Сидят, пишут заявки, цитируют, обосновывают. А жизнь-то задаёт свой, простой вопрос: граждане, а между какими, собственно, государствами конкурс-то? Между прихожей и кухней в одной коммуналке? Так это ж не международное сотрудничество, а семейный спор, кто сегодня моет посуду за научное открытие. Один фонд деньги выделит, другой их получит, а потом они вместе за одним столом пельмени лепить будут и делить, чей грант сытнее вышел. Наука, она, конечно, вещь тонкая. Но когда брат у брата деньги в долг просит на научные цели — это не грант. Это, простите, внутренняя разборка с оформлением.
Вот, граждане, бюрократия. Человек десять лет ходит по сцене, кричит в микрофон про траву, про колёса, про порошки. Миллионы слушают, качают головами, мамаши волнуются. А государство слушает. Внимательно слушает. Записывает. Архивирует. Думает.
И вот, когда артист, возможно, уже и забыл, о чём там трепался в семнадцатом году, государство достаёт из широких штанин протокол. Составленный по всем правилам. Бумага, печать, пунктик.
И как бы говорит: «Ага, товарищ! Попался! Мы тут послушали ваш альбом «Phuneral» 2017 года, трек номер три. И что вы там пропагандируете? А?» И отправляет эту бумажку в суд. Как будто только что проснулось, потянулось и вспомнило: «Ой, а ведь у нас тут наркотики-то запрещены! Надо что-то делать!»
И суд будет разбираться. Серьёзные люди в мантиях. Слушать экспертов. А эксперт, наверное, будет рэпер-пенсионер, который расшифрует: «Вот здесь, ваша честь, он говорит «мой дым густой» — это явный намёк на марихуану! А здесь «я в облаках» — это уже про психотропы!»
И вынесут решение. А жизнь уже всё решила. Концерты отыграны, мерч продан, молодёжь выросла. Остался только протокол. Как справка от врача, выданная пациенту, который уже сам вылечился. Или умер. Неважно. Главное — порядок. Бумага должна победить. Хотя бы постфактум.
