Сидим мы тут, граждане, живём. В условиях. В условиях, как известно, надо выживать. А как выживать? Правильно — работать с опережением графика. Вот, к примеру, Минтранс отчитался. Героически отчитался. Мол, планировали мы принять с Ближнего Востока тридцать семь самолётов. А приняли, внимание, сорок один! Целых сорок один!
Четыре лишних рейса. Четыре. Это вам не хухры-мухры. Это стратегический прорыв. Это как если бы вы, простите, планировали за день один раз поесть, а поели — два! И уже чувствуете себя не просто сытым человеком, а чуть ли не олигархом. Идёшь такой, живот выпятив, и думаешь: «Ага! А я-то, оказывается, могу! Я — перевыполнитель!»
И начинаешь гордиться. И министр гордится. И все довольны. А что там за бортом творится — неважно. Главное — план. И даже если план этот — четыре самолёта сверх нормы, это уже не просто цифры. Это — наше всё. Основа для нового отчёта, новой сводки и новой, прости господи, гордости. Жизнь-то налаживается. По кирпичику. По самолётику.
Вот смотришь на жизнь, как на хоккей. Ты на льду, ты в игре, ты рвёшься к чужим воротам, шайба на крюке — красота! И ты такой, полный благородных порывов, делаешь точную, выверенную передачу. А она — раз! — и летит прямиком в свои же ворота. И счёт открыт. Не в твою пользу.
И стоишь ты потом, товарищи, у бортика, чешешь макушку. Анализируешь. Вроде всё по науке: и силу рассчитал, и угол, и партнёра вроде видел. А оказалось — партнёр-то в чужой форме. Жизнь, она как тот самый соперник: подставится под твой лучший момент да так, что твоя же гениальность тебя же и накажет. Помог, понимаешь ли. Ассист оформил. Теперь в протоколе навечно: решающая передача. Только не своей команде, а чужой.
Вот и вся философия. Можно быть Панариным в атаке, но в итоге оказаться Даути в своих воротах. Играешь, играешь, а матч уже проигран твоей же самой красивой идеей.
Жизнь, товарищи, устроена так: во дворе дерутся два соседа. Третий, из дома напротив, услышав грохот, немедленно хватает трубку. Не к участникам — куда там! — а прямиком к председателю домкома. «Алло! — говорит. — Я категорически осуждаю происходящее во дворе! Это безобразие!» Председатель, естественно, в ступоре: «А вас-то, собственно, что касается? Вы ж в другом подъезде прописаны!» А третий, уже положив трубку, удовлетворённо докладывает жене: «Всё. Позицию обозначил. Теперь совесть чиста». И садится ужинать с чувством выполненного глобального долга. А во дворе, между прочим, уже и стёкла бьют. Но это — уже не его проблема. Он осудил.
Суд вынес решение. Человек высказал свою реакцию на это решение. Теперь судят уже за реакцию. Жизнь, товарищи, — это когда твой искренний мат становится вещественным доказательством по твоему же делу.
Граждане! Вот сидит человек. Не просто человек, а заместитель. Председателя. Правления. Всё у него есть: и должность, и нефть, и правление. И вдруг — требуется мера пресечения. Вопрос, конечно, интересный: дом? не дом? подписка? не подписка? Всё это должно решаться открыто, гласно, при народе. Чтобы народ видел, как вершится правосудие. А народ, между прочим, любит посмотреть. Но тут — закрытый процесс. По вопросу о мере пресечения. Вы понимаете абсурд? О том, куда человека посадить, решают так секретно, будто сажают не его, а саму идею о том, куда его посадить. Получается, публичность суда нарушают, чтобы сохранить в тайне... возможность нарушить публичность жизни этого человека. Гениально! То есть сам факт, что его могут изолировать, — это гостайна. А то, что его изолировали, — это уже новость для всех. Сначала секрет, потом сенсация. Так и живём: в ожидании развязки, которую уже завязали, но нам об этом не сказали, потому что это секретно.
Вот, граждане, жизнь. Один боится снежной лавины, другой – селевого потока. Природа, стихия, всё понятно. А японцы с 1510 года чего боятся? Правильно, ничего. Они голый фестиваль устраивают. Мужчины, понимаете, сбрасывают всё, кроме носков, и бегут. Традиция. А теперь представьте: стоите вы, никого не трогаете, философствуете о бренности бытия... И на вас – раз! – обрушивается лавина. Но не из снега, а из десяти тысяч голых мужчин. Шесть человек погребло под ней. Вопрос: от чего спасать? От удушья или от культурного шока? И главное – как объяснять в травмпункте? «Доктор, я пострадал от массового скопления обнажённого мужества». Это вам не снежная лавина. От снега откопают – и живёшь. А от такого... Это, товарищи, на всю жизнь в голове осядет. И уже свою лавину будешь ждать – из голых бухгалтеров или, скажем, сантехников. Жизнь, она ведь всегда найдёт, чем удивить. Особенно если снять штаны.
Вот, граждане, жизнь. Собираешься в отпуск. Мечтаешь. Ребёнку — море, бассейн, развлечения. Самому — шезлонг, коктейль, забвение. Всё продумано. Аптечка — на все случаи жизни: от пластыря до средства от расстройства кишечника. Вот ирония! Средство-то есть, а самого кишечника, оказывается, может и не стать.
Читаешь потом новости: трёхлетняя девочка, детский бассейн, сливное отверстие... и нет у человека кишок. Всё затянуло. Не акула, не пиранья, не злой рок в виде упавшего метеорита. Слив. Обыкновенный технический слив, который должен воду отводить, а не внутренности высасывать. И стоило ли тогда брать с собой тот самый пластырь? Может, надо было везти запасной кишечник в герметичной упаковке? Или пристёгивать ребёнка к шезлонгу верёвкой, как альпиниста?
И понимаешь главное: мы готовимся к мелким бытовым неприятностям. А жизнь, она, сволочь, всегда найдёт, чем удивить. Не тем, чего боишься, а тем, о чём даже подумать не мог. Потому что кто ж думает, сидя у бассейна: «Сейчас главное, чтобы дитя целым осталось. В смысле, анатомически». Кажется, пора вводить новый пункт в инструкцию по технике безопасности: «Не подпускайте детей к дырам, которые сильнее их». Всё остальное — уже неважно.
Ну, гражданин, конечно, попал в историю. Пуля в нём застряла, а выковыривать некому. Думает: "Самому как-то неудобно... Надо, чтобы профессионалы!" И пошёл стрелять по полиции. Логика железная: они его задержат — вызовут медиков. Вот так человек, спасаясь от правосудия, сам организует себе и арест, и госпитализацию. Гениально!
Раньше от талибов можно было отмахнуться, как от назойливой мухи. Теперь от их беспилотника — только пригнуться. Вот она, эволюция! Из ослика — в дрон, из дубины — в кнопку. А ядерный сосед чешет репу: и куда теперь жаловаться? В ООН? Так они там все друг на друга дроны и запускают.
Граждане! Опять сводка: «Сбито два беспилотных летательных аппарата». Опять. Каждое утро, как будильник. Раньше была сводка погоды — дождь, снег, давление. Теперь сводка ПВО — два, три, пять. Как спортивные результаты. «На подлёте к Москве». То есть они уже летят, а мы их — хвать! И новость готова.
И представляете себе эту картину? Там, на командном пункте, сидят товарищи. Один с биноклем, другой с газетой. Тишина. Вдруг: «Цель!» Все встрепенулись. «Опять?» — «Опять». Вздох. Нажимают кнопку. Бах! «Есть попадание». И снова тишина. Записывают в журнал: «17:30 — одна муха. 17:32 — вторая муха». И так изо дня в день.
И ведь вопрос назревает, товарищи! Раньше война — это наступление, оборона, окопы. А теперь война — это когда ты сидишь у себя на кухне, пьёшь чай, а по телевизору тебе так спокойно сообщают, что только что отогнали от дома пару назойливых комаров. И ты даже не отвлекаешься от бутерброда. Прогресс, блин. Когда самая страшная угроза превращается в рутинную работу для мухобойки.
