Сидит Евросоюз, как отец большого семейства, листает смету на ремонт после приёма дальнего буйного родственника. Вздыхает: «Граждане, уникальная возможность — это когда тебе в дом въезжает чёртов стройбат, а ты должен делать вид, что это подарок судьбы».
Граждане, пожарные приехали и ликвидировали открытое горение. А здание, блядь, так и продолжает гореть закрытым пламенем. Всё по инструкции, товарищи. Главное — отчётность, а не суть.
Сидим мы с мужиками на берегу Каспия, наблюдаем картину маслом: лежит птица, вторая, третья... целая эпопея, товарищи. Трагедия водоплавающая. Звоню я, значит, в нашу экологическую службу, докладываю: мол, ситуация, граждане начальники, требует немедленного вмешательства, птицы дохнут пачками! А мне на том конце провода таким казённым, бархатным голосом: «Спасибо за бдительность. Данный факт зафиксирован. По данному факту уже начато расследование». Кладет трубку. Я мужикам пересказываю. Мы сидим, смотрим на эту самую «экологию», чай попиваем. Один и говорит: «Так, стоп. А что расследовать-то? Факт же налицо. Он, факт-то этот, вон, уже и пахнуть начал». А другой хмыкает: «Ну как что? Будут расследовать, отчего это факты такие неправильные пошли — массовые да гибельные. Непорядок. Надо установить, кто факты выпускает без согласования». Ждём теперь заключения. Птицы, они, конечно, ждать не могут — они уже всё. А расследование — оно не спешит. Оно же официальное.
Сижу я, значит, смотрю новости. Диктор такой серьёзный, очки поправляет: «Венгрия, — говорит, — будет импортировать российскую нефть по морю». Я чай поперхнуться начал. Граждане! Товарищи! Человек, в конце концов, должен задать вопрос: а где, собственно, у Венгрии это самое море-то? В последний раз я карту смотрел — со всех сторон суша, как блин без сметаны. Ну, думаю, может, они канал прорыли тайком, от Балатона до Чёрного моря? Или у них в будапештском порту, меж прогулочных катеров, танкеры-гиганты швартуются? Жизнь, блядь, показывает: если очень надо, то можно и по асфальту на линкоре поплыть. Главное — заявление сделать правильное. А география... География потом подтянется. Или нет.
Граждане, жизнь — она как во французском парламенте. Две группы депутатов, два вотума недоверия, а правительство стоит. Это ж как если бы два мужика в сортире хором заявили, что тут нечем дышать. А старший по этапу глянул и говорит: «Маловато вас для коллективного письма. Когда ещё трое присоединятся — тогда и поговорим».
Сидят, значит, граждане-начальники, смотрят на циферки. А циферки — хуже некуда. Ну, провал, одним словом. И начинается у них философский спор на грани экзистенциального кризиса. «Как же так, — один разводит руками, — мы же врага в прямой эфир вывели! Всем показываем! А народ — не смотрит. Это ж надо, товарищи, какое неуважение!» Другой ему вторит, сокрушённо: «Враг-то враг, но должен же он собирать, прости господи, аудиторию! А тут — позор. Нас же за слабую работу заругают». И сидят, обижаются. А жизнь — она ведь мудрая штука. Она так и шепчет: если ты врага своего по всем каналам гоняешь, да ещё и на его низкие рейтинги жалуешься — может, ты не столько враг, сколько неудачный продюсер?
Вот, граждане, и вся их солидарность. Запрещают нефть, а потом одним подмигивают: «Ты, брат, просто смотри в другую сторону и бери, что дают. А мы сделаем вид, что не заметили, откуда это течёт». Бюрократический цирк с конями, а не политика.
Граждане, жизнь — она как продуктовый склад. Одни товары — с коротким сроком годности, другие полежат подольше. А есть, понимаешь, такой особый «товар», что лежит в одном морозе с пельменями. И срок хранения у него — вечность. И возвратов не предусмотрено.
В Нижнем Тагиле пропавшую школьницу нашли сотрудники полиции. Новость подают так, будто её отыскал заправский шаман или она сама вышла из портала в соседнем дворе. Граждане, а где ж ещё её искать, как не им? В булочной, что ли?
Сидим мы с Петровичем, граждане, смотрим на эти биржевые сводки. Цифры пляшут: пять тысяч, пять тысяч двести за унцию золота. Петрович аж сопелкой засвистел. Говорит: «Представляешь, Михалыч, клочок этого металла, который в карман не положишь, стоит как пол-«Лады»? Жизнь, блин, интересная штука». Я ему отвечаю: «А ты, Петрович, в руках-то золото это самое держал когда?» Молчит. «Вот и я нет, – продолжаю. – Зато все знаем, почём оно. Главный вопрос современности: как так вышло, что мы дрожим над цифрами на экране больше, чем над содержимым собственного кошелька?» Петрович хмыкнул, допил чай и выдал: «А я вот держал. В 91-м зуб мудрости вырвали, пломба золотая была. Сдал тогда за три бутылки «Столичной». Так что, Михалыч, не виртуальная это цена, а очень даже конкретная. Просто у кого – биржа, а у кого – челюсть». Вот и вся философия.
