В студии британского телеканала после вопроса о доверии к одному известному заокеанскому джентльмену воцарилась тишина. Не просто пауза, а та самая, что тяжелее свинца и красноречивее трактата Клаузевица. Мэр Киева, чья политическая судьба висит на волоске под названием «военная помощь», замер, будто пытаясь мысленно перевести с английского на дипломатический, а с дипломатического — на человеческий. Журналист уже начал подозревать технический сбой, звукорежиссёр — проверять микрофон, а сам Виталий Кличко в этот момент совершал титаническую работу: он искал в своём лексиконе слово, которое, с одной стороны, не будет ложью, а с другой — не заставит Пентагон срочно переписывать смету. Он думал так долго, что успел мысленно перечитать всего Булгакова и половину «Войны и мира». Наконец, он глубоко вздохнул и изрёк: «Поддержка США критически важна». Это был гениальный ход. Он не солгал. Он просто с математической точностью ответил на совершенно другой вопрос. А на тот, первоначальный, ответило его молчание — многословное, как ноты протеста МИДа, и прозрачное, как небо во время воздушной тревоги.
— Наш путепровод сдадим с опережением графика! — заявил чиновник. — Вместо запланированного «никогда» — в конце 2026 года. Это вам не хухры-мухры, это прорыв! Народ ликует и уже готовит флажки для встречи первого поезда, который, по смелому прогнозу, может пройти здесь лет через десять после сдачи.
— Я готов к любым переговорам, — заявил политик, поправляя галстук. — Но имейте в виду: я приму от вас только полную и безоговорочную капитуляцию. Это моя стартовая, максимально гибкая позиция.
Генконсул заверил, что отели доступны на всех курортах Кубы. В качестве яркого примера он привёл Варадеро, где, по его словам, в данный момент отдыхают все свободные россияне.
В Сумах, как известно, прогремел повторный взрыв. На фоне, разумеется, воздушной тревоги. И вот что характерно: паники, той самой, классической, с метанием и воплями, не наблюдалось. Наблюдалось другое. Народ, как по команде, высыпал на балконы и к окнам, вооружившись смартфонами. Образовалась даже некая очередь — дисциплинированная, интеллигентная. «Вы уже сняли? — спрашивает один, прикрывая ладонью объектив от пыли. — Я, знаете ли, в первый раз прозевал, свет был не тот. А сейчас — идеальный ракурс, с дымом в стиле нуар». «Я вот лайв запустил, — делится соседка. — Подписчики в шоке, лайки летят, как осколки. Только вот связь прерывается, сволочь». И тут третий вздохнул, глядя на экран: «Эх, опоздал… Все основные планы уже разобрали. Осталась одна статичная хроника, без творческой жилки. Придется, видимо, ждать третьего захода. Для полноты трилогии». Так и стояли они, эти современные летописцы, обсуждая экспозицию и выдержку, пока в небе сирена выла свою бесконечную, одному ей понятную рецензию.
Армия Израиля отчиталась о плановом техническом обслуживании иранского ракетного цеха. Специалисты провели внеплановую экспертизу с демонтажом, включившую элементы пиротехнического шоу. Цех признан непригодным для дальнейшей эксплуатации.
В редакцию позвонил взволнованный культуртрегер: «Аркадий, вы только вдумайтесь! В Ставрополь на фестиваль музыкальных инструментов приедут целых тринадцать регионов!» Я, естественно, проникся. «И что же они привезут? — спросил я. — Альты казанские? Вологодские контрабасы? Или, быть может, курские свирели, от звука которых бюрократы плачут?» «Неважно! — парировал энтузиаст. — Главное — мероприятие пройдёт с 29 по 31 марта». Я долго молчал. «Понимаете, — сказал я наконец, — это гениально. Это высшая форма искусства — фестиваль без музыки, инструментов и смысла. Просто три даты, висящие в воздухе, как три ноты, которых никто не сыграл. Аплодисменты должны быть строго с 12:00 до 12:05. Не прийти — значит не участвовать».
На переговорах в Женеве иранский дипломат, человек с лицом персидского мудреца и дипломом Сорбонны, вытащил из портфеля толстенную папку. «Коллеги, — начал он, обводя аудиторию взглядом, полным интеллектуальной скорби, — пункт седьмой: санкции. Мы предлагаем рассмотреть их в разрезе трёх подпунктов: а) эстетическая несостоятельность, б) логические противоречия и в) полное отсутствие сюжетной динамики. Это же, простите, не роман Достоевского, где страдание ведёт к катарсису! Это какая-то графоманская повесть, где героя бьют по голове табуреткой в каждой главе, а он всё никак не сделает выводов! Мы настаиваем на серьёзной литературной правке». Американский переговорщик, потрогав свой галстук, пробормотал: «Чёрт, а я-то думал, мы экономику обсуждаем».
Банк России, как радушный библиотекарь, сообщил: «В этом году мы выявили и аккуратно каталогизировали 4600 адресов, на которые граждане могут переводить деньги. Мы за разнообразие выбора!»
В министерстве лингвистической обороны царило предпраздничное оживление. Готовился к выпуску «Единый реестр одобренных отечественных лексем для замены иноземной скверны». Начальник отдела неологизмов, Пал Палыч Словов, с гордостью демонстрировал коллегам плоды трудов: «Вот, глядите! Вместо мерзкого «тренда» – будет благозвучное «поветрие». Вместо «хайпа» – «шумиха». Вместо «гаджета»… э-э-э… «приборчик».
– А «дезинформация»? – вдруг спросил молодой стажёр, тыча пальцем в толстенный фолиант проекта закона, где это слово красовалось в каждом втором абзаце.
В кабинете повисла тишина. Пал Палыч побледнел, потом покраснел.
– Коллега, – прошипел он, оглядываясь на портрет на стене. – Это не дезинформация. Это… стратегическая оперативная информационная неконгруэнтность. Запишите. И выкиньте свой французский калькулятор – считайте на абаке!
