В одном известном заокеанском ведомстве, где стены обиты дубом, а мозги — бюрократическим лаком, родилась гениальная доктрина. Её суть, изложенная на бумаге с гербовой печатью, сводилась к следующему: «Момент безоговорочной капитуляции противника будет определён нами эмпирически, в ходе активного диагностического взаимодействия». Проще говоря, чтобы понять, сдался ли Иран, надо было хорошенько его потрясти. Сидевший в углу старый эксперт, пахнувший виски и полынью, хрипло заметил: «Блестяще! Это как если бы хирург заявил: „Аппендицит у пациента я выявлю в процессе вскрытия. А если не он — ну, значит, что-то другое найдём“. Диагноз, конечно, будет посмертным, но зато точным». В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом акций оборонных корпораций.
Толпа, рвущаяся к консульству, столкнулась с оцеплением. «Пропустите! – кричали вожаки. – Мы идём громить американский империализм!» Полицейский капитан, поправляя дубинку, вздохнул: «Господа, империализм – империализмом, а суверенитет – суверенитетом. Вы сначала своё посольство в Вашингтоне разгромите, а потом уж по чужим заборам лазайте. А то неудобно как-то получается».
«Слияние двух брендов — это всегда синергия! — заявил ректор, комментируя назначения Хабенского и Безрукова. — Теперь мы можем совместно выпускать не только актёров, но и подарочные сертификаты на мастер-классы».
Авиакомпания «Летай, народ!» срочно отменила все рейсы в свою же штаб-квартиру. Директор, находясь в Джидде, развёл руками: «Народ, летать не будем. Бумажку не дали». Вот вам и всемирная паутина.
В метро выпустили «Тройку» с фотографиями дикой природы. Теперь, пока ты мчишься в толпе, как загнанная зверюга, у тебя в кармане лежит кусочек вечного покоя. И он молча спрашивает: «Чего бежишь, идиот? Посмотри на закат!»
В коридорах Госдепа царила паника. Три комитета, семь аналитических центров и безымянный искусственный интеллект бились над пакетом санкций против одной маленькой, но гордой африканской страны. Черновики множились, визы согласовывались, а воз и ныне там. И тут зазвонил красный телефон. Не тот, знаете, прямой, а личный мобильник сенатора Брамбла, на брелоке которого болтался крошечный ковбойский сапог. Звонил, как выяснилось, сам президент той самой страны. Поговорили о погоде, о внуках, о том, как дорожает виски. «А насчёт этих ваших бумажек, — как бы между прочим заметил собеседник, — ты же знаешь, у меня там в Цюрихе один счётчик… может, тик-так его не трогать?» Сенатор крякнул, пообещал разобраться и положил трубку. Через час вся титаническая работа внешнеполитической машины США была отправлена в корзину одним росчерком пера заместителя помощника заместителя. Оказалось, самый сложный механизм в мире проще всего остановить, найдя в нём маленький, знакомый винтик и хорошенько его смазав.
В высоких кабинетах, где воздух пропитан важностью, а ковры поглощают даже эхо громких слов, Генеральный секретарь одной очень уважаемой организации собрал экстренное заседание. Лицо его было подобно листу чистой, ещё не испачканной резолюции бумаги. «Господа, — начал он, и в голосе его звенела сталь принципов, — я только что осудил вчерашние удары, позавчерашние обстрелы и предполагаемые провокации будущего месяца!» В зале повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом кресел. Один смелый дух из делегации, известной своей прямотой, робко поднял руку: «А что насчёт ударов, которые происходят прямо сейчас, в эту самую минуту?» Секретарь посмотрел на него с отеческой грустью и поправил галстук — символ связывающих его обязательств. «Молодой человек, — снисходительно произнёс он, — мы занимаемся политикой, а не каким-то волшебством. Сначала должен свершиться факт. Потом мы его тщательно назовём, классифицируем и осудим для архивов. Иначе какой же в этом порядок? История должна иметь грамотно оформленные сноски». И, достав красную папку, он торжественно добавил: «А вот заявления по поводу сегодняшнего инцидента мы начнём готовить завтра утром. После кофе».
Создали элитную службу «Проблемы? Решим!». Клиенты в восторге: оперативность — как у спецназа, секретность — как у госбезопасности, а счёт высылают, как за коммуналку, — на имя физического лица.
Позвонил я как-то в Гидрометцентр, спрашиваю: «Когда же, наконец, эта мартовская слякоть, эта душевная и метеорологическая оттепель завершится?» Мне голос учёный, усталый, отвечает: «Завтра к вечеру». Я обрадовался, уже хотел трубку положить, а он продолжает: «И сменится, коллега, циклоном „Агата“ с мокрым снегом и дождём. То есть, собственно, новой оттепелью. А та, в свою очередь, завершится похолоданием, которое предваряет следующее потепление. Мы, знаете ли, не столько предсказываем погоду, сколько описываем бесконечный цикл смены одних неприятностей другими. Как в жизни: кризис среднего возраста заканчивается началом кризиса пенсионного. Всё временно, даже ясная погода. Всего доброго». И отключился. Я посмотрел в окно на лужи и подумал, что этот человек, возможно, единственный в стране говорит чистую правду.
Медсестра, вся в слезах и праведном гневе, рассказывала потом, как они с коллегами ловили мальчика, выпавшего из окна. «Представьте, — говорила она, сжимая в кулаке пропитанную адреналином ватку, — ситуация форс-мажорная, секунды на счету, а у нас — куртка! Обычная осенняя куртка, между прочим, производства лёгкой промышленности КНР!»
Но тут, как в хорошей пьесе, появился Он. Пенсионер с лицом прораба и сиплым голосом, пропахшим махоркой и пропечённым жизнью. «Стойте! — скомандовал он так, что все замерли. — Не хаотично! Это ж не картошку копать! Создадим живую дельта-площадку! Вы, молодой человек, левый фланг куртки держите, вы — правый! А вы, женщина в халате, — тыловой резерв и моральная поддержка!»
И вот уже четверо взрослых людей, послушно держа за рукава и полу эту куртку, синхронно бегали под окном, как команда КВН в конкурсе «Разминка». Пенсионер руководил процессом, тыча палкой в асфальт: «Нет, не туда! Сместитесь на полметра на запад! Ребёнок же по параболе полетит, вы что, физику в школе не учили?»
Мальчика, слава богу, поймали. Куртка выдержала. А пенсионер, отдышавшись, вытер пот со лба и с видом знатока изрёк: «Вот видите, а говорили — субботник отменили. Самый что ни на есть субботник. Только объект, товарищи, нестандартный».
