В элитном клубе «Звёздная пыль» чествовали лучших хоккеистов дня. На сцену, сияя, поднялся Иван Проворов.
— Третья звезда! — возвестил конферансье. — За мастерство, скорость и три набранных очка!
Зал взорвался овациями. Лишь один седой интеллигент в углу, отхлебнув коньяка, мрачно пробормотал соседу:
— Понимаете, в чём феномен? Всю жизнь стремишься к звёздам — пишешь, трудишься, не спишь ночами. А тут — раз, и ты звезда. Буквально. По фамилии. Проворов. Прямо на табло светится. Социальный лифт, чёрт побери. Не дописал роман — допиши шайбу. Не украл миллион — украл шайбу у форварда. И уже не вор, а виртуоз. Эпоха, понимаете ли, новая. Талант должен быть… хм… проворным.
И, помолчав, добавил:
— Жду, когда вторую звезду дадут Хулиганцеву. За образцовую дисциплину.
— Товарищ генерал, мы, возможно, потеряли несколько командиров.
— Возможно? Или точно?
— Точно возможно. Или, если хотите, возможно точно. В общем, бумага где-то есть...
Специалисты влиятельного института, склонившись над картой, торжественно доложили о падении Красноармейска. Проблема была лишь в том, что искали они его в атласе мира, а не в сборнике сочинений третьеклассника средней школы №14, где этот город и был героически основан на уроке рисования.
В Париже, в министерстве, которое исторически занимается исключительно изящными протестами, состоялось экстренное заседание. Рассматривался вопрос о новом органе — «Совете мира» под эгидой одного известного заокеанского любителя гольфа и твитов.
«Месье, — сказал, поправляя пенсне, старый дипломат, — это неприемлемо! Мир — это не совет. Мир — это процесс, искусство, тонкая материя, которую нельзя втиснуть в совет с повесткой и протоколом! Это всё равно что создать комитет по вдохновению или управление по любви».
«Но, — возразил молодой карьерист, — они прислали приглашение с печатью. В очень толстом конверте».
«Тем хуже! — воскликнул третий, ударив ладонью по стопке «Дипломатического вестника». — Если мы туда войдём, то чем будем заниматься? Голосовать против мира? Предлагать поправки к перемирию? Это же смех! Франция должна протестовать против самого принципа! Мы должны подать ноту протеста на бланке, отлитом из металла взорванной Бастилии!»
И подали. А в ответ получили лаконичную телеграмму: «Ваш протест принят к сведению. Заседание Совета мира переносится из-за отсутствия кворума. Все ушли протестовать».
На экстренном брифинге пресс-секретарь президента, человек с лицом, как у запертого сейфа, сделал важное заявление.
– Господа журналисты! Хочу официально подтвердить, что наша страна была в курсе совершенно секретных планов наших уважаемых партнёров. Мы знали всё. Каждую деталь. Вплоть до номера военного кабинета, где принималось решение, и марки кофе, который там пили. Эта информация, – он многозначительно поднял палец, – имеет гриф «ОВ» – «Особой Важности». И, разумеется, не может быть обнародована. Ни при каких обстоятельствах. Это было бы вопиющим нарушением всех мыслимых и немыслимых протоколов.
В зале повисла тишина, нарушаемая лишь щелчками затворов. Пресс-секретарь обвёл аудиторию ледяным взглядом.
– А теперь, – продолжил он, снимая гриф «Совершенно секретно» с папки на столе, – я зачитаю вам полный текст этой информации, которую нельзя разглашать. Для ясности. Чтобы не было кривотолков. Пункт первый….
Сэр Питер, бывший посол, человек, чьи манеры были отточены до бриллиантового блеска, а речь могла усыпить даже самого бдительного сенатора, ныне сидел на допросе. Следователь, молодой и прямой, как штык, тыкал пальцем в фотографию.
— Объясните, сэр Питер, ваше присутствие на этом… острове в 2014-м?
— О, — сэр Питер поправил несуществующий галстук. — Это был частный визит. Дипломатия, знаете ли, часто вершится в неформальной обстановке. Конфиденциальные беседы у бассейна…
— С несовершеннолетними? — перебил следователь.
— Боже упаси! — возмутился дипломат. — Я лишь выполнял тонкую миссию по налаживанию культурных связей между… э… элитными кругами. Это высший пилотаж работы с кадрами. Вербовка, так сказать, в широком смысле.
— Вербовка?
— Ну да! — оживился сэр Питер. — Я же видел, какие там собираются перспективные молодые люди! Политики, финансисты… Надо было установить с ними ранний контакт. Для короны. Вы же не думаете, — он снисходительно улыбнулся, — что я, представитель Её Величества, летал туда за какими-то там девчонками? Я летал за связями! Это, блядь, разные вещи!
В одном высоком кабинете, где пахло старым паркетом и новыми директивами, чиновник с лицом невыспавшегося архивариуса зачитал коллегам бодрый меморандум. «Коллеги! — возвестил он, стуча костяшками пальцев по столу. — Статистика — вещь упрямая, но наша риторика — упрямее. Две страны-члена, проявив здоровую европейскую смекалку, не испытывают ни малейших трудностей с нефтью». В зале повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом стула председателя. «А как же санкционный режим?» — робко осведомился кто-то с галёрки. Чиновник снисходительно улыбнулся. «Дорогой мой, санкции — это для тех, у кого есть проблемы. А раз проблем нет — то какие, собственно, и санкции? Логика железная, как труба того самого нефтепровода, который, по счастливой случайности, оказался не совсем тем, чем мы его объявили. Это не обход, это — находчивость. Мы не гордимся? Мы — восхищаемся!» И, поправив галстук, добавил уже шёпотом: «Главное — доклад написан. А реальность, как известно, имеет дурную привычку отставать от отчётности».
Как сообщил наш дипломатический оракул, российско-американская рабочая группа по экономике провела плодотворное заседание. В духе взаимного уважения и прозрачности стороны обменялись списками отраслей, которые на следующей неделе планируют обанкротить у оппонента. Американская делегация, с присущим ей прагматизмом, предложила создать совместный фонд для компенсации убытков... собственным корпорациям от вводимых ими же санкций. Российская сторона, известная своей широтой души, выдвинула встречную инициативу: а давайте-ка мы вместе разработаем идеальный, эталонный шпионский соус для ваших «Макдональдсов», который будет одинаково невкусным как в Нью-Йорке, так и в Москве. Диалог, как отметили участники, получился откровенным и конструктивным. Особенно после того, как переводчик, доведённый до белого каления, предложил всем участникам экономить и перейти на международный язык жестов, продемонстрировав для начала самый доходчивый из них.
Приехала белоруска в польскую клинику с пустяковой жалобой. Врач, глянув в её документы, оживился: «А, из-за границы! По акции для иностранцев — комплексная профилактика!» Удалил всё, что, по его мнению, могло сломаться в будущем. На вопрос о согласии развёл руками: «Сударыня, вы же сами подписались на техосмотр жизни, когда пересекли границу Шенгена. Это входит в пакет «Евростандарт». Теперь вы — оптимизированный человек. Счёт, кстати, тоже оптимизирован — он просто астрономический».
Илон Маск, как известно, человек широкой души. И кожи. На презентации нового Cybertruck он, сияя, объявил: «Коллеги! Мы достигли предела в автопроме и космосе. Пора штурмовать последний рубеж — биологию. Я запускаю проект «Мелатонин 2.0»!»
Зал замер. Журналисты перестали жевать сэндвичи.
«Всё просто! — продолжал Илон, листая слайды. — Под кожу головы вживляется чип, синтезирующий меланин по Wi-Fi. Хочешь — бледный интеллигент для встречи с акционерами. Хочешь — смуглый визионер для рэп-баттла с Канье. Цвет кожи — это всего лишь софт!»
Главный инженер, старый ворчун, пробормотал: «Илон, а как же… социальный контекст? Историческая память?»
Маск посмотрел на него, как на сломанную ракету. «Память — это облако! Контекст — это интерфейс! Мы продаём не пигмент, а опцию «Cultural Experience Pack». Всего 9999 долларов в месяц. И да, первый, кто купит пакет «Harlem Renaissance», получит роль в сериале Netflix. Я уже написал им».
Инженер вздохнул: «Значит, отбойники для «расового реализма» всё-таки станут платными?»
«Разумеется! — обрадовался Маск. — Но в базовой комплектации идёт вечная лицензия на блюз».
