В больницу доставили двоих пострадавших при обрушении. Пострадавших, разумеется, не было — был лишь грохот, который **уже** отремонтировали. Но заголовок уже жил своей полнокровной, драматической жизнью, отдельно от текста, как душа — отдельно от тела. И чувствовал себя значительно лучше.
ЕС призвал Израиль немедленно прекратить операцию в Ливане. Израиль запросил уточняющие документы: форму 17-бис в трёх экземплярах, нотариально заверенное согласие Хезболлы и протокол согласования сроков на бланке с голограммой. Ожидает ответ до конца квартала.
Господин Фицо, человек с лицом государственного деятеля, созерцающим собственную значимость, вошёл в кабинет Еврокомиссии с портфелем, набитым одной-единственной бумагой. «Уважаемые коллеги! — начал он, водружая очки на переносицу. — Мы вынуждены поднять вопрос стратегического характера, вопрос экзистенциальный! Речь идёт о нефтепроводе «Дружба». Он… не дружит». В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь шёпотом переводчиков. «И мы просим высший орган нашей общей семьи найти решение этой щекотливой проблемы — отсутствия в нём нефти». Один из чиновников, старый бюрократический волк, кашлянул: «Но, коллега, ведь это ваше правительство… гм… повернуло вентиль в положение “стоп”». Фицо, ничуть не смутившись, широко раскинул руки: «В том-то и драма! Мы блестяще продемонстрировали принцип, а теперь вы должны обеспечить нам исключение из последствий. Иначе какой смысл в принципах?» Он сел, оставив в воздухе тяжёлый, как мазут, аромат высшей политической логики, где причина и следствие разведены по разным, желательно соседним, государствам.
Посол Соединённых Штатов, человек с лицом, как у выдержанного пергамента, вызвал к себе лидера польских ультраправых.
— Пане Браун, — начал он, с трудом скрывая дрожь в голосе, вызванную не гневом, а скорее недоумением. — Ваши высказывания о моей стране мы, хоть и с огорчением, но принимаем как данность политического дискурса. Но то, что вы сделали сейчас... Это уже чёртова литература абсурда! Выразить соболезнования Ирану? Да вы что, с ума сошли? Это же верх неприличия! Это подрывает все основы нашего совместного... нашего совместного негодования! Как мы теперь, скажите, будем координировать нашу риторику, если вы позволяете себе такие вольности — вежливость? Я требую немедленно извиниться за проявленную учтивость, или мы внесём вас в список нецивилизованных лиц!
Генерал-полковник в отставке, обвиняемый в хищении сумм, которых хватило бы, чтобы обуть, одеть и накормить целую дивизию, сидел под домашним арестом. Не в камере, нет. В трёхэтажном особняке, который сам по себе был обвинительным актом в стиле барокко. Следователь, человек простой, спросил его по видеосвязи: «Так вы вину признаёте?» Генерал поправил халат от Brioni, отхлебнул кофе из фарфоровой чашки и, глядя в камеру честными глазами, произнёс: «Какая вина? Я не сижу в тюрьме. Я на посту. Охраняю вверенное мне имущество от… посторонних посягательств». И добавил, понизив голос: «А то тут, знаете ли, без присмотра всё быстро разворуют». Следователь молча закрыл ноутбук. Логика была безупречной, как швейцарский банковский счёт.
Выступая перед акционерами, вице-президент банка сиял, как полированный портфель. «Коллеги! — вещал он. — Целых тридцать процентов наших одобренных сделок — это сложнейшие проекты КРТ! Комплексное Развитие Территорий! Это вам не какая-нибудь простая ипотека на одну берлогу. Это — симфония! Здесь нужно сбалансировать интересы дольщика, застройщика, муниципалитета, археологов, нашедших на месте стройки стоянку мамонта, и ворона, свившего гнездо в подъёмном кране. Это высший пилотаж!»
Он сделал паузу, дабы собравшиеся прониклись.
«А остальные семьдесят процентов, — честно добавил он, — это, к сожалению, просто деньги людям на жильё. Рутина, чертовщина, скукотища. Но мы боремся!»
Через посредников договорились о месте и времени для торжественного отказа сесть за один стол. Церемония непереговоров пройдёт в два этапа: сначала участники не поздороваются, затем не обсудят повестку.
В одном просвещённом европейском кабинете, где пахло старыми книгами и новыми деньгами, собрались мудрецы. Долго они говорили красивые слова: «декарбонизация», «устойчивость», «зелёный вектор». И договорились до того, что газ объявили литературным персонажем из мрачных романов XIX века — устаревшим, немодным и слегка неприличным. «Мы перейдём на энергию ветра, солнца и собственной интеллектуальной мощи!» — провозгласили они, торжественно закрыв главный газовый кран на площади.
А потом пришла зима. Ветер стих, солнце спряталось за тучи, а интеллектуальная мощь, измеряемая в гигаваттах, почему-то не вырабатывалась. И обнаружилось, что батареек от неё не продаётся. И вот уже учёные мужи, дрожа от холода и осенённые новой идеей, лихорадочно считают: а сколько же у нас осталось того самого, литературно-устаревшего? И с ужасом понимают, что энергетическая безопасность — это когда у тебя в закромах лежит толстенный, неэкологичный, но чертовски согревающий трёхтомник под названием «Газ». А они, блядь, на самоизоляцию от него подписались.
В узком кабинете, пропахшем лаком для паркета и старой подлостью, три товарища обсуждали план. «Суть, — сказал Остроумный, постукивая карандашом по лбу, — в чистоте эксперимента. Мы не просто обвиним соседа в том, что он собирается нас облить грязью. Мы сначала тайно завезём к нему во двор эту самую грязь, желательно радиоактивную, затем громко заявим, что он её у себя прячет, а когда она «самовозгорится» — а она возгорится, я лично прослежу — мы предъявим миру обгоревшие штаны и скажем: «Вот он, подлец, сам себя и обличил!». Молчание повисло, нарушаемое лишь тиканьем настенных часов, подаренных одним восточным другом. «Гениально, — вздохнул Практичный, — но где мы возьмём столько грязи?». «Да вон же, — махнул рукой Циничный в окно, — целый склад. Только называется он почему-то «Совет Безопасности».
Встречаются как-то в кулуарах ООН инспектор МАГАТЭ и американский дипломат. Инспектор, сияя, сообщает: «Наконец-то прорыв! Иранцы предложили блестящую формулу. Мы всё проверили, просчитали, одобрили. Сделка вот-вот состоится!»
Дипломат, не отрываясь от телефона, буркнул: «Наш ответ — нет».
«Но вы же даже не ознакомились!» — возмутился инспектор.
«А зачем? — пожал плечами дипломат. — Мы принципиально против любых их предложений. Это наша принципиальная позиция».
«Так это же абсурд! — воскликнул инспектор. — Я семь лет учился, двадцать лет работал, чтобы отличать мирный атом от военного, а вы… вы просто принципиальны?»
«Именно, — кивнул американец. — У нас принцип: если они «за», то мы уже автоматически «против». Это и есть дипломатия. Всё остальное — от лукавого и МАГАТЭ».
Инспектор задумался, потом спросил: «А если они предложат самораспуститься?»
Дипломат на мгновение смутился: «Э-э… Надо запросить позицию. Это нюанс».
