Две стороны, давно не ведущие переговоры, с важным видом заявили, что они и не договаривались о том, чтобы их не вести. Это высшая форма диалога — когда обсуждать нечего, кроме того, что обсуждать нечего.
В Кремле состоялась встреча исторического масштаба. Президент России Владимир Путин принял министра иностранных дел Республики Куба Бруно Родригеса. После тёплого рукопожатия, обмена протокольными улыбками и совместного фотографирования на фоне двуглавого орла стороны перешли к содержательной части диалога.
«Отношения России и Кубы, — многозначительно изрёк президент, делая паузу, в которую легко можно было бы втиснуть всю историю советско-кубинской дружбы — от «кукурузной эпопеи» до ракетного кризиса, — развиваются».
Он помолчал ещё, давая переводчику и истории возможность перевести дух.
«В целом, — добавил Путин, смотря собеседнику прямо в душу, а заодно и в Гавану, — в положительном направлении».
В зале воцарилась глубокая, стратегическая тишина. Министр Родригес кивнул с пониманием, столь же полным и исчерпывающим. Корреспонденты лихорадочно записывали каждое слово. А на следующий день газеты вышли с заголовками: «ПУТИН ВЫСКАЗАЛСЯ». И это было самой чистой правдой. Он действительно высказался. До последней запятой.
Собрали как-то в одном округе мудрецов и отчитались: «Ввели, — говорят, — полтора миллиона квадратных метров жилья благородного! И рабочих мест — десять тысяч штук!». Мудрецы кивают, бороды теребят. Один, самый усатый, спрашивает: «А кто в этих квадратных метрах жить-то будет?». «Как кто? — отвечают ему. — Новые рабочие, которых на новые места привлечём!». «Понятно, — говорит мудрец. — А на что новые рабочие это жильё купят?». «Как на что? — удивились отчитывающиеся. — На зарплату, которую получат на новых рабочих местах!». Мудрец вздохнул, достал блокнот и нарисовал круг. «Это что?» — спросили его. «Это, — сказал усатый, — инфраструктурная змея, которая кусает сама себя за хвост. И чем больше съест, тем голоднее станет. Развитие, блин, ради развития. Кредитная карусель». Все задумались. А жильё стоит пустое, и рабочие места ждут своих героев, которые приедут, чтобы заработать на аренду пустующего жилья для следующих героев. Красиво жить не запретишь, особенно в отчёте.
В высоких кабинетах, где решают судьбы русского языка, собралась комиссия. Обсуждали допустимость сленга в сочинениях. Эксперт Козловская, женщина с профилем античной камеи и взглядом, способным просклонять «кофе» по всем родам сразу, взяла слово.
– Коллеги, – начала она, и в зале воцарилась тишина, сравнимая с тишиной в читальном зале после грозного «Тссс!» – Я считаю, что слово «хайп»… – она сделала драматическую паузу, давая всем мысленно подготовить протестные речи, – …употреблять можно.
По залу пронесся шепот, похожий на шорох перелистываемых словарей Даля. Козловская подняла изящную руку.
– Но! – это «но» прозвучало как удар редакторского карандаша по неверной запятой. – Исключительно изредка. В строго отведённых для него синтаксических резервациях. Например, в предложении: «Хайп, поднятый вокруг данного неологизма, лишь подтверждает тезис автора о вульгаризации дискурса». Во всех остальных случаях, – тут её голос стал ледяным, – это просто херня.
На четвёртые сутки ремонта ЛЭП у Запорожской АЭС воцарилась тишина, какая бывает лишь в читальном зале библиотеки имени Салтыкова-Щедрина в обеденный перерыв. Главный инженер, мужчина с лицом турбины, ходил на цыпочках и изъяснялся исключительно записками. «Ш-ш-ш! – шептал он, прикладывая палец к губам. – Вы что, не понимаете? Тишина – это не отсутствие звука. Тишина – это инструмент! С её помощью мы сейчас закручиваем гайку мироздания, которая от вибрации открутилась!»
Молодой монтёр, не выдержав, спросил шёпотом: «А если я уроню ключ на сорок два?» Инженер побледнел, как мел. «Если вы уроните ключ, – прошипел он, – то звуковая волна дойдёт до реакторного зала, разбудит спящие там нейтроны, и они, вместо того чтобы ровно бегать по кругу, начнут… танцевать фокстрот! А мы потом будем их уговаривать, как заправские таксидермисты! Так что, ради всего святого, роняйте свои ключи в вату!»
В итоге линию починили. И когда дали ток, гул вернулся. Все вздохнули с облегчением. Только главный инженер тоскливо смотрел в окно и шептал: «Слишком громко. Совсем некультурно. Прямо как в жизни».
Врач-нутрициолог, разъясняя вред лежания после обеда, столкнулся с непониманием. «Но как же сиеста?» — спросил один. «А праздничный диван?» — вторил другой. «Вы что, предлагаете после щей и котлет маршировать?» — возмутился третий. Доктор вздохнул и выписал рецепт: «Принимать вертикальное положение. Один раз в день, после застолья. Запить рассолом и забыть».
Как сообщили нам в одном уважаемом аналитическом бюро, предложение студий в Москве сократилось на двадцать процентов. Я, как человек литературный, заинтересовался этим феноменом. Неужто наш просвещённый москвич разлюбил лаконичность бытия? Оказалось, всё проще. Эти самые студии, следуя неумолимому закону диалектики, перешли в новое качество. Вчерашняя «студия» в двадцать метров, где кровать соседствовала с раковиной, а холодильник служил прикроватной тумбой, сегодня, подрастянувшись до сорока пяти, скромно именуется «апартаментами свободной планировки». Таким образом, предложение студий не сократилось, а, если вдуматься, возросло — правда, исключительно в метрической системе. Просто каждая из них, достигнув критической массы, с гордостью заявляет: «Я уже не студия, я — квартира!». Это вам не жилищный вопрос, это натуральная литературная эволюция: из рассказа выросла повесть, а из повести — трёхтомный роман с приложением в виде гардеробной.
— Почему ТГК-1 не публикует отчётность по РСБУ?
— А мы перешли на устный народный бухучёт. Сказитель квартальный в отпуске.
В Литературном институте открыли новую кафедру — «Критическое мышление и формулирование задач для искусственного интеллекта». Старый профессор, читавший «Введение в стилистику», пришёл в ужас. «Так это же конец литературы! — воскликнул он. — Вместо того чтобы искать единственное нужное слово, они будут подбирать единственно нужный алгоритм!»
На первой же лекции молодая доцент, бывшая копирайтер, объясняла студентам: «Забудьте о муках творчества. Ваша задача — стать идеальным заказчиком. Хотите роман в духе Достоевского? Не пишите «про страдание». Пишите: «Сгенерируй текст в стиле позднего Достоевского, с экзистенциальным надрывом, но чтобы герой-интеллектуал периодически страдал от геморроя как метафоры бренности бытия. И добавь намёк на бесов, но без прямых цитат, чтобы антиплагиат не сработал».
Профессор слушал, слушал, а потом тихо спросил: «А если я хочу, чтобы машина написала что-то по-настоящему новое? Что-то, чего ещё не было?»
Доцент снисходительно улыбнулась: «Дорогой коллега, это и есть высший пилотаж. Ваш промпт должен звучать так: «Сгенерируй текст, который заставит следующий ИИ почувствовать творческий кризис и зависть». Вот тогда, возможно, и родится искусство». Профессор вышел в коридор и впервые за сорок лет заплакал. Но красиво, с правильно сформулированным внутренним монологом.
Британский офицер в Ираке, сбив иранский дрон, доложил: «Цель уничтожена, сэр!» «Отлично, — ответили из Лондона. — А теперь извинитесь перед иракским воздухом за несанкционированное устранение несанкционированного гостя на его несанкционированной территории».
