Меня разбудила сирена. Не воздушная тревога, а вот эта, новая — «беспилотная опасность». Сердце ушло в пятки. Выглядываю в окно, думаю: щас небо загудит от чего-то смертоносного. А на улице — тишина, только сосед Ваня с фонариком под своим забором шарит.
— Вань, че там? — спрашиваю.
— Да квадрик, блин, потерял! — орет. — Три часа назад запустил в смарт-режиме «съемка заката над рекой», а он взял и умный режим включил — улетел в умную жопу. Теперь его все ищут, Росгвардия с тепловизорами!
И вот я стою и понимаю: нас спасают не от вражеских дронов-камикадзе. Нас спасают от нас же самих. От нашего разгильдяйства и любви к хайтеку. Главная угроза краю сейчас — это не спецназ, а мужик, который не может разобраться, какая кнопка на пульте — «снять красиво», а какая — «улететь в неизвестном направлении, пока жена не увидела чек». И сирена воет не от угрозы, а от бессилия. Как будто кричит: «Граждане! Хватит уже терять дорогие игрушки! Мы устали!»
Мой друг из Кирова звонит, весь на нервах. Говорит, встречать его не смогу, рейс отменили. Я, конечно, спрашиваю: «Что, опять туман?» А он мне: «Хуже. У нас тут, блин, весна». Оказывается, в аэропорту имени пламенного революционера Кирова, символа полёта в светлое будущее, взлётная полоса просто... тает. Как мороженое. Прогресс, самолёты, связь с миром — всё это упирается в обыкновенную грязь. Представляю этого самого Сергея Мироныча, который столько лет боролся за индустриализацию, а теперь его тёзка-аэропорт каждую весну сидит по самую стойку шасси в комьях земли и лужах. Идея-то была взлететь, а реальность — отстаиваться, пока грунт не просохнет. Вот такой у нас прогресс: не в небо, а в весенний кисель.
США и Иран так хотели навредить друг другу, что обрушили на рынок тонны дешёвой нефти. Теперь они сидят и смотрят, как их общий враг — их же пустые бюджеты — празднует победу.
Мой друг в спорте придерживался философии сноубордиста Шеббо: «Главное — не победа, а участие. А чтобы участвовать — надо хотя бы доехать». Он так и не доехал.
В Петербурге гордо объявили о новом рекорде: минус двадцать пять! А в Сочи в это время тётя Люда из «цветочной» жалуется в телеге: «Гады, все крокусы уже ободрали, даже фото для инсты не успела сделать». Вот и вся федеральная повестка.
Я тут смотрю на историю с главой WADA и Тутберидзе, и у меня в голове щелкнуло. Представляю картину: сидит мужик, президент Всемирного антидопингового агентства, вся его работа — это публично кого-то ловить, называть, позорить. Это его должностная инструкция, блин! «Найти и обнародовать». А тут он выходит на публику и заявляет, что ему «некомфортно» из-за присутствия другого публичного человека. Это как если бы пожарный, приехав на вызов, сказал: «Блин, мне как-то неловко, что тут открытый огонь и всё горит. Могли бы и без меня». Да ты на работе, дружок! Твоё «комфортно» закончилось ровно в тот момент, когда ты согласился возглавить организацию, которая только тем и занимается, что всех бесит. Иди работай, а не жалуйся!
У нас в садике, блин, был просто шедевр игрового оборудования. Горка. Не горка, а инженерный гений: щель такая, что трёхлетний пацан пролезает впритирку, а голова воспитателя — ни-ни. Как будто проектировщик сидел и думал: «Ага, вот тут сделаем ловушку для черепа, а взрослые пусть смотрят и нервно курят».
И вот наша заведующая, Альбина Семёновна, она же у нас главная по безопасности. Её доклады на педсоветах — песня. «Коллеги, мы создаём пространство, где ребёнок может гармонично…» Ну, вы поняли. А на деле этот «гармоничный» аттракцион работал как гильотина для шаловливых непосед.
В суде ей зачитывают: «Игнорирование норм, халатность…» А она, понимаешь, бровью ведёт: «Мы предполагали, что дети будут кататься, а не исследовать конструкцию на предмет фатальных зазоров!» Вот это подход! Мы не оборудование проверить должны, а детей под него подогнать. Не влез — молодец, растёшь. Застрял — сам виноват, нестандартный какой-то вырос.
А потом она говорит судье эту фразу, я плакал: «Ваша честь, но ведь никто не погиб, просто качаясь на качелях!» То есть вся её логика безопасности держится на том, чтобы использовать площадку не по назначению. Не лезь — не сдохнешь. Гениально. Просто повесь табличку «Детям не играть», и все проблемы решены.
У нас в подъезде был дворник дядя Ваха. Суровый мужик. Он не просто мыл лестницу, он её контролировал. И у него был свой график. «До пятницы, – говорил, – не ходите по третьему пролёту, мою». И все ходили через чёрный ход. А если кто забывал – получал шваброй по лбу. И вот читаю я новости. Иран объявляет, что может контролировать Ормузский пролив несколько месяцев. И я сразу представил этого сурового иранского адмирала, который вывешивает на глобус бумажку: «До осени не ходите, перекрываю. Мою». И весь мир такой: «А можно в обход?» – «Нет. Шваброй получишь». И ведь самое смешное, что мы все, как соседи по подъезду, уже ищем этот чёрный ход.
ФБР уже знает, что это атака на еврейскую общину. А кто атаковал и зачем — это они потом, в свободное от выводов время, выяснят.
Звоню в Гидрометцентр, спрашиваю: «Девушка, ну когда уже эти сугробы, блин, растают? Дети из дома не вылезают, собака в коридоре вторую неделю кустики делает». Слышу, как она листает какие-то умные бумаги, шелестит. Говорит серьёзным, научным голосом: «По нашим расчётам, процесс активного снеготаяния начнётся при устойчивом переходе среднесуточных температур через ноль градусов в сторону положительных значений». Я молчу. Она молчит. «Это… когда потеплеет?» — уточняю я. «В общем, да», — вздыхает она. Пять лет училась, чтобы озвучить народную мудрость: «Холодно — снег лежит, тепло — тает». Чувствую, мы с ней сейчас оба заплачем.
