Сидим мы с корешем в баре, он новости читает вслух. «Бля, — говорит, — в Дубае взрывы, в Абу-Даби взрывы… У границы семь самолетов кружат, не могут сесть». Я ему: «Ну, держись там, братан». А он продолжает: «ТАСС уточняет, что среди них были российские борты». Мы сидим, молчим. Потом он на меня смотрит и спрашивает: «И это, по их мнению, должно всех успокоить? Это как если бы в горящем доме крикнули: "Не волнуйтесь, среди пожарных есть пироманьяки!"». Я думаю, а ведь он прав. Наши-то борты… они либо спасут, либо адреналина добавят. Гарантированно не будет скучно.
Ну вот, думаю, всё, приплыли. Стою я возле соседского сарая, а в руках — три курицы. Не мои. И тут, как на грех, патруль. «Стоять! — кричат. — Что за птицефабрика?» А у меня в голове — паника. Нужно отвлечь, создать диверсию! Вижу, в кармане старой куртки что-то тяжёлое лежит. А, точно, дед сувенир оставил — гранату Ф-1, «лимонку». Без чеки, конечно, муляж. Но вид — боевой. Думаю, швырну в сторону — они пригнутся, а я — драла. Размахнулся, бросил... Тишина. Потом один коп берёт её, осматривает и говорит другому: «Слушай, а это, кажется, наша учебная, из участка пропала. Так вот ты где, сука, вор!» Вот так из подозреваемого в курином деле я моментально переквалифицировался в террориста и вора полицейского имущества. И сижу теперь, гадаю: три курицы — это статья, а граната — это уже сюжет для новостей. Логика, блять, железная.
Роскомнадзор опроверг слухи о неработоспособности своих сайтов. Сообщение об опровержении, правда, пришлось передавать через мессенджеры — свои ресурсы ведомству так и не удалось поднять.
Сидят два мужика в «Шумадии», кофе пьют. Один говорит другому, так, на полкафе:
— Ну, значит, план такой. В воскресенье, когда он будет на митинге у здания, мы с тобой с крыши соседнего дома... понимаешь? Три выстрела. Идеальная позиция.
— А полиция? — спрашивает второй, крепче сжимая ложечку.
— Какая полиция? У них план «Охрана» на бумаге, а в реале — дырка. Мы как мыши...
В этот момент к столику подходит официант с чеком и говорит, улыбаясь:
— Господа, с вас 870 динаров. И ещё — за вами уже выехали. Вы тут последние полчаса так громко обсуждали, как убрать президента, что тётя Милица с третьего столика уже три раза на 192 позвонила. Она, блин, даже примерное время вашего выстрела уточнила, вы ж сами сказали: «в воскресенье, в одиннадцать». Так что не задерживайтесь, а то они с пробками.
Стою я, значит, на выезде из Евросоюза. Только-только отдышался после нашей таможни, где полчаса доказывал, что десять тысяч долларов — это не «чуть больше десяти», а ровно десять, и что жена — не контрабандистка, а просто любит шопинг. Открываю новости для успокоения, а там: «Россиянам напоминают: сумма в десять тысяч евро подлежит декларированию при выезде из ЕС».
Я стою, смотрю на эту строчку, потом на свой чемодан, где лежит ровно девять тысяч девятьсот девяносто девять евро и мелочь на сувенирный магнит. И чувствую себя полным идиотом. Потому что я-то уже отчитался! Дома! А они мне тут — новую ведомость под нос суют. Будто я не из страны выезжаю, а из одного кабинета бухгалтерии в другой перехожу. И везде я виноват. Везде должен. Даже когда ничего не должен. Подхожу к офицеру, протягиваю декларацию и говорю: «Извините, а можно мне один евро в долг? А то, блин, опять мимо кассы проскочить могу».
Сидим мы как-то с корешем, он у меня в такси работает. Говорю ему:
— Представляешь, наши власти отчитываются: «Мы, говорит, были в максимально слабой позиции и боялись что-то отстаивать». Прямо так и сказали!
Таксист молчит секунду, потом хмурится:
— Слушай, а это они про МВФ или про моего вчерашнего клиента? Тот тоже был в слабой позиции — его в три часа ночи с дискотеки рваная тёща домой везла. И он тоже ничего отстаивать не стал, только сопел в салоне. И знаешь, что самое обидное?
— Что?
— Что мой клиент хоть таксу заплатил. А эти что стране за свою слабость насчитают?
Сидим мы с ребятами на кухне, чай пьём. В новостях диктор таким проникновенным голосом вещает: «Поиски пропавшей девочки в Смоленске не будут останавливаться на ночь!»
Мы все так согласно киваем: мол, да-да, правильно, молодцы.
А мой сосед Санёк, который работает мастером на заводе, вдруг стакан об стол ставит и говорит:
— Погодите-ка. А что, у них там, в Смоленске, поиски по сменам что ли? С восьми до восьми? «Добрый день, родственники пропавшего. Ваша заявка принята, поисковая группа прибудет в рабочее время, с девяти до шести, обед с часу до двух. В случае ночного исчезновения оставляйте заявку в голосовом меню».
Мы молчим. А он продолжает:
— Представляю диалог. «Алло, это поисковый отряд? Ребёнок с трёх дня не появляется!» — «Понимаю ваше беспокойство. Но, к сожалению, наша смена заканчивается в пять. Оставьте адрес, завтра с утра подъедем, если не найдётся ночью сам». Так что да, герои, блядь, не спят. Работают в ночную. Премию им за это!
В офисе Зеленского заявили о готовности прекратить войну сразу после полной победы Украины. То есть война закончится, когда она закончится. Гениально, блять. Ждём следующего заявления: «Вода — мокрая».
Сидим мы с начальником, читаем заявление МОК. Там такие формулировки, что хоть святых выноси. «Неприемлемо», «грубейшие нарушения», «полная изоляция» — ну, классика, в общем.
Мой шеф хитро прищуривается, отхлёбывает кофе и говорит:
— Чуешь? Чуешь подтекст?
— Какой, блин, подтекст? — спрашиваю. — Тут тебе прямым текстом всё выложили.
— Молодой, наивный, — качает он головой. — Это же высшая лига дипломатии! Когда они пишут «никогда», это на самом деле значит «обсудим». Когда они пишут «окончательно» — это «давайте встретимся в нейтральной стране». А фраза «мы закрыли эту тему раз и навсегда»… — он делает театральную паузу, — …это прямой намёк на то, что папки с нашими заявками уже лежат на столе и ждут только нашего звонка! Они же не могут просто так взять и сказать «всё, ребята, прощайте»! Это непрофессионально. А вот так, через отрицание отрицания — это нам сигнал: мол, держитесь, мы ваши, просто процедуры!
Он так уверенно это сказал, что я уже сам начал верить. Ждём теперь звонка из Лозанны. Любой день. Ну, в крайнем случае — любой год.
Сидим с Витьком, смотрим Лигу чемпионов. Наши вратари просто боги: Сафонов в ПСЖ — стена, Хайкин в «Будё-Глимте» — непробиваемый. Витьк, набрав градуса, утирает слезу умиления:
— Вот они, русские парни, рвут и мечут! Гордость!
— Витьк, — говорю, — они же за французов и норвежцев играют. И вышибают из турнира всех подряд, включая потенциально наших.
Витьк задумался, выпил, хлопнул стакан об стол.
— А ты думал, как иначе? Это ж высший пилотаж! Чтобы наша вратарская школа блистала, ей нужно... уехать. И бить всех. Это как... стратегический патриотизм! Наши ребята там, на самом верху, охраняют... э-э-э... наш футбольный престиж! Пусть и со стороны ворот условного «Будё-Глимта».
Я молчу. Логика железная. Получается, чем лучше наши играют против всех, тем мы, сидя тут на диване, круче. Гениально. Осталось только объяснить это тем, кого они в этих воротах пропускать не собираются.
