Сидим мы в диспетчерской, на мониторах — все параметры в норме. Вдруг — ба-бах! Стекло задребезжало. Смотрю на главного инженера Петровича. Он, не отрываясь от графика потребления энергии Тегераном в час пик, так, на выдохе:
— Опять эти кретины с дронами... Саша, налей чаю.
Я наливаю. Звонок из Москвы. Петрович берёт трубку, лицо деловое:
— Да, здравствуйте. Нет, всё штатно. Нет, выбросов нет. Да, реактор в порядке. Работаем.
Вешает трубку, отхлёбывает чай и вдруг морщится:
— Чёрт, Саш, а ты сахар положил?
— Положил, — говорю.
— Странно... А откуда тогда в чае этот привкус пепла?
Захожу я как-то в «Горки Ленинские», а там народ толпится, все на небо смотрят. Спрашиваю у смотрительницы в чепчике:
— Марьиванна, что случилось-то? Ленин с портрета подмигнул?
— Да нет, — вздыхает, — чучело жжём. Самое большое в мире. Рекордное.
— Как это жжёте?! — я аж поперхнулся. — Вы ж музей! Вы всё в нафталин заворачиваете, даже воздух! У вас пылинки на учёте!
— А нам, — говорит она, глядя на полыхающего двадцатипятиметрового соломенного гиганта, — сверху указание пришло. «Актуализировать экспозицию». Вот мы и актуализируем.
Стоим, молчим. Пламя потрескивает. Я не выдерживаю:
— И… как новая экспозиция будет называться?
Она хитро прищурилась:
— «Крупнейший костёр на территории объекта культурного наследия». Уже документы на рекорд подаём.
Ну, сидит наш главный тренер Эйрик Мюр Носсум, весь такой в норвежском свитере, ему дают интервью. Журналистка, блондинка, улыбается: «Эйрик, каковы шансы Йоханнеса Клебо победить Большунова в Милане?»
Он аж весь вздрогнул. Глаза округлились. «Что вы! — шепчет. — Нельзя так! Не произносите это имя вслух! Вы что, хотите всё испортить?»
Журналистка, конечно, в ступоре: «Какое имя? Александр?»
«Шшшш! — делает он, прикладывая палец к губам. — Не называйте его «победителем» и «им» в одном предложении! Вы же навлекаете!» Потом начинает шептать что-то на древнескандинавском, стучит по деревянному столу три раза.
«Но... как тогда оценить перспективы?» — не унимается девушка.
Он хитро так прищурился. «Я могу вам показать», — говорит. Достаёт две солонки. Одну ставит, подписывает «K». Другую — ставит в метре, не подписывая, просто смотрит на неё с суеверным ужасом. Потом берёт первую солонку и начинает её медленно, с дикими усилиями, толкать по столу в сторону второй. Лицо красное, жилы на шее. Толкает, толкает... и за сантиметр до столкновения — резко отдергивает руку, закрывает глаза и бормочет: «О, нет-нет-нет, я даже думать об этом финале не буду! Фють-фють-фють!»
Журналистка сидит, блин, с блокнотом, а записать нечего. Только: «Тренер использовал солонки для невербального комментария, после чего заклинанием отогнал возможную неудачу». Вот и всё интервью.
Армия Израиля зафиксировала второй запуск ракет из Ирана. «Поняли, приняли, — сухо доложил оператор. — Повторная попытка. Сейчас выставим «неуд» в журнал учёта угроз и отправим на пересдачу».
— Иран к границе войска стягивает! — Это не стягивает. Это он так, для прессы, на фоне гор танки катает. Типа, смотрите, я очень серьёзный! А сам ждёт, пока мы заявление напишем.
В Аргентине отменили футбольный матч. Не из-за дождя или беспорядков, а потому что сама федерация не заплатила налоги. Это как если бы пожарные отменили вызов из-за просроченного техосмотра на своих машинах.
Сидим мы с братаном, смотрим новости. Диктор такой, с серьёзными интонациями: «МИД Турции заявил, что удары США и Израиля по Ирану ставят под угрозу будущее всего региона». Братан поперхнулся пивом и давится: «Чё?!»
Я ему: «Ну, типа, нехорошо, нестабильность, всё такое».
А он, откашлявшись: «Да я представил… Это ж как если бы наш сосед дядя Витя, который каждую субботу лупит посуду и орёт на жену так, что у нас люстра дрожит, вышел бы на лестничную клетку, отряхнул майку-алкоголичку и строго так заявил: "Граждане! Шумные разборки семьи Петровых с пятого этажа подрывают спокойную атмосферу нашего общего подъезда! Я, как старший по подъезду, готов выступить третейским судьёй. Но вообще-то вы уж как-нибудь сами, а то я в запой собираюсь"».
Я ржу: «И главное — лицо абсолютно честное!»
«Ага, — хмыкает братан, — и в руке бутылка уже наполовину пустая. Классика жанра. Всех урезонить, пока сам в отключке».
Сижу, смотрю новости. Диктор такой серьёзный: «Иран официально потребовал от США компенсации за агрессию». На экране — важный дядя в строгом костюме зачитывает ноту протеста.
И вот я представляю эту ситуацию в масштабах обычной подъездной жизни. Стоит этакий Рафик, местный авторитет, весь в золоте, бицуха как у быка. А ему тихий сосед Валера, который котлетой пахнет, суёт под нос бумажку.
— Рафик, — говорит Валера, стараясь не пищать, — вы вчера в лифте мне на ногу наступили. Я моральный ущерб понёс. Вот счёт. Прошу оплатить в течение десяти банковских дней. Копия — в нашу домовую УК.
Рафик медленно переводит взгляд с бумажки на Валеру, потом на свои кулачищи. Молчит. А Валера уже пятками к выходу из подъезда шаркает, но через плечо бросает: «Незаконное использование лифта в агрессивных целях! Я ещё в прокуратуру напишу!» И — смылся.
А Рафик стоит, листок в пальцах вертит. И главный вопрос — куда его теперь, этот счёт, девать? В урну выбросить — несерьёзно как-то. В рамку под стекло — тоже не вариант. В общем, испортил человек настроение. Настоящая дипломатия.
Людмила Бабушкина хвалила судебных приставов за защиту прав граждан. Особенно она отметила право на внезапную кардиотренировку при виде их машины у подъезда.
Звоню как-то своему финскому контрагенту Юкке по видеосвязи, деловое обсуждение. А у него на заднем плане, прямо в гостиной, здоровенный бак какой-то стоит, с трубами и вентилями.
Я, естественно:
— Юкка, это у тебя что, самовар новый? Такой угрюмый.
Он хмурится:
— Это не самовар. Это наш домашний резервный энергоузел. Работает на дровах и отходах лесопилки. Моя жена Лийса его называет «Антироссийский пакет санкций номер семь-бэ».
Я понимаю, что тема скользкая, но деваться некуда — начальство поручило.
— Слушай, Юкка, — говорю, — а насчёт нефти... У нас тут, понимаешь, спецпредставитель один очень правильную мысль озвучил. Что вам, европейцам, снова нашу нефть покупать надо. Качественная, проверенная, родная.
Юкка долго молчит. Потом подходит к тому баку, похлопывает его по броне, как верного пса.
— Знаешь, — говорит задумчиво, — это напоминает мне историю. Один мой знакомый, он тоже из России, приехал к нам в гости на рыбалку. И так напился, что уснул в нашей лодке посреди озера. А проснулся от того, что я его из этого озера вытаскиваю. Весь мокрый, лодка перевёрнута. И первое, что он мне говорит, еле зубами стучит: «Юкка... продам тебе отличную, сухую, непромокаемую палатку...».
Я просто в трубку:
— И что?
— И ничего, — пожимает плечами Юкка. — Я ему просто показал на наш берег. Где уже стояла моя палатка. И горел костёр. И сушилась одежда. Так что твоему спецпредставителю... скажи, что палатка у нас уже есть. И она не протекает.
