На планерке в офисе наш босс, вдохновленный последними новостями, решил внедрить прозрачность и четкость целей. Он встал, выпрямил галстук и торжественно объявил:
— Команда! Мы начинаем операцию «Переезд сервера». И я готов назвать вам её конечную цель!
Он щелкнул пультом — на экране загорелся слайд. Совершенно пустой. Только логотип компании в углу.
Мы сидели в почтительном, слегка ошарашенном молчании. Босс, довольный произведенным эффектом, обвел нас взглядом и добавил:
— Детали проработают исполнители. Главное — вектор задан. Всё ясно? К следующей пятнице жду от каждого развернутый план по достижению этой цели.
И вышел. Мы еще минут пять смотрели на пустой экран. Саня из отдела тестирования первым нарушил тишину:
— Так… Цель — чтобы сервер просто… был? Или чтобы его не было? Или чтобы мы все, блин, в процессе достижения этой пустоты окончательно выгорели?
С тех пор «конечная цель» стала нашим корпоративным мемом. Хочешь избежать работы — скажи, что занят её достижением.
Шейх, чей семейный бизнес — это «Катарские вооружения и мирные инициативы», с экрана CNN призвал все стороны прекратить эскалацию. Особенно тех, кто покупает у конкурентов.
Дмитрий Захаров сорок лет иллюстрировал всё, что можно: от заметок про упавшие от ветра деревья до репортажей о визитах важных чиновников. Его картинки были как воздух — их не замечали, но без них было бы пусто. Когда он умер, в редакции задумались над некрологом. «Нужно что-то достойное, — сказал главный. — Лаконичное, сдержанное, уважительное». Текст написали красивый. А потом долго спорили, какую же иллюстрацию к нему сделать. Портрет? Слишком пафосно. Рисунок из архива? Не то. В итоге решили — просто текст, без картинок. Самый лаконичный вариант. Так вышло, что его последней опубликованной работой стало идеальное, выверенное до пикселя отсутствие работы. Клиент, блин, остался доволен.
Наш отдел по работе с особо важными клиентами всегда славился нестандартным подходом. Мы не просто звоним — мы звоним в момент, когда у конкурента ломается CRM, а у заказчика только что сгорел тостер, и он пребывает в философском настроении вселенской безысходности. Это называется «стратегическое окно возможностей». Но мой коллега Миша, наш главный специалист по жёстким переговорам, вывел это на новый уровень. Вчера он три часа мониторил трансляцию годового собрания акционеров нашего главного оппонента — ждал, когда объявят нового председателя совета директоров. И ровно в секунду, когда тот поднялся для торжественной речи, Миша отправил нашему общему партнёру финальный, ультимативный вариант контракта с пометкой «Срочно к подписанию». «Суть не в том, чтобы предложить лучше, — пояснил он, закуривая. — Суть в том, чтобы он физически не мог сосредоточиться на моём предложении. Он сейчас как жених у алтаря, а я ему в ухо шиплю: „А помнишь, как в девятом классе штаны порвал?“ Эффект замешательства — наше всё». Босс посмотрел на него с немым восхищением и страхом. А я сижу и думаю: господи, и этот человек утром не может выбрать, в каких носках идти на работу.
В крае объявили «беспилотную опасность». Суть не объяснили, но дали номер 112. Видимо, от угрозы спасает только умение набирать цифры.
— Главное — проявите инициативу и гибкость, — сказал советник из Брюсселя. — Например, выдвигайте условия, при которых противник гарантированно скажет «нет». Это мы называем «дорожной картой к стабильности».
Жительница Тверской области в комментарии одобрила обстрел Курской области, словно это не преступление, а просто её регион лучше соседнего. Шесть лет колонии стали её первым реальным лайком.
Стою я в «Мак.бае», жду свой «Биг-Мак-но-не-совсем». Рядом мужик в трениках смотрит на меню, как на карту сокровищ. Говорит жене: «Смотри, Кать, наше всё! Раньше эта штука была символом загнивающего Запада, а теперь — гордость отечественного общепита. Прогресс!»
Его сын, лет десяти, с надеждой тянет: «Пап, а сыр там такой же тянущийся?» Мужик хмурится: «Сынок, это не просто сыр. Это теперь идеологически выверенный молочный продукт. Он не тянется, он… объединяет».
Подносят ему заказ. Он берет бургер торжественно, как знамя, и откусывает. Жует. Лицо озаряется узнаванием. «О! — говорит он жене с намёком на государственную тайну. — А вкус-то… знаковый. Прямо как в девяностые, помнишь? Только теперь — наш, родной, понятный».
И я понял всю глубину момента. Мы не просто едим переименованный бутерброд. Мы участвуем в историческом реванше. Запад ушёл, а его привкус — остался. И теперь мы им гордимся. Как своим.
После пятнадцати лет брака мы с женой решили провести «ретроспективу и планирование». Сели, выпили чаю, достали блокнот. «Давай по очереди скажем, что в поведении партнёра нас больше всего бесит, — предложила она деловым тоном. — Я начну». И начала. Через сорок минут, исписав три страницы мелкими буквами, она взглянула на меня: «Твой выход». Я задумался. Потом честно сказал: «Знаешь, а у меня к тебе всего одна претензия». Она даже приподняла бровь, видимо, готовясь к чему-то чудовищному. «Когда ты варишь макароны, — выдохнул я, — ты слишком громко стучишь ложкой об край кастрюли, когда отцеживаешь воду. Прямо вот *БАМ-БАМ-БАМ*! Пугаешь». Она смотрела на меня с таким выражением лица, будто я только что признался, что всё это время был резидентом враждебной разведки. Что, в общем-то, было недалеко от истины. Пятнадцать лет конспирации — и провалился на макаронах.
Орбан собрал кабинет министров из-за цен на нефть. После двух часов совещания он выдал гениальное решение: «Надо срочно позвонить другу и попросить, чтобы он перестал нас так сильно любить. Экономически».
