Госдума продлила срок давности за показ фильмов без прокатного удостоверения. Теперь деревенского киномеханика 2005 года можно будет привлечь до 2035-го. Цифровых пиратов это нововведение, разумеется, не коснётся — у них серверы в облаках, а не в сарае у дяди Васи.
Президент Армении Ваагн Хачатурян, завершив тёплую беседу с греческим коллегой на перроне, отошёл на пару шагов в сторону — поправить галстук, доставленный из Еревана и вечно разъезжающийся. В этот момент его личный переводчик, увлечённо обсуждая с греческим коллегой лучшие таверны Афин, сел в кортеж. Охрана, увидев в окне знакомый затылок, дала отмашку. Мерседесы с шипением тронулись.
Ваагн остался стоять один с полусогнутыми руками — он как раз собирался застегнуть пуговицу пиджака. Рядом пронёсся греческий офицер связи, крича в рацию: «Повторяю, „Орёл“ в гнезде! Кортеж движется!»
«Орёл», — грустно подумал Ваагн, наблюдая, как в туннеле исчезают красные огни задних фар его бронированного «гнезда». Он посмотрел на часы, на пустой перрон, на греческого полицейского в двадцати метрах, который, встретив его взгляд, вежливо кивнул и продолжил смотреть в противоположную сторону. В голове пронеслись все речи о стратегическом партнёрстве, логистических коридорах и исторической общности. А ключевой вывод дня сформулировался сам: главное в международных отношениях — не забывать своего переводчика в туалете. Или просто на перроне.
Трамп, отключив все микрофоны, наклонился к Путину и конфиденциально прошептал: «А там, понимаешь, в Иране… ситуация вообще развивается. Вот так вот».
На совещании по очень важному вопросу мы с коллегами из смежного отдела наконец-то достигли консенсуса. После трёх часов споров, взаимных упрёков и саркастических комментариев в чате старший менеджер торжественно объявил: «Так, коллеги, я фиксирую: мы договорились по всем принципиальным моментам!». В комнате повисла благодатная тишина. Я осторожно спросил: «А можно конкретики? По каким именно пунктам сошлись?». Менеджер удивлённо посмотрел на меня, затем на доску, где красовалась лишь нарисованная маркером улыбающаяся рожица. «Конкретика — это детали, — снисходительно пояснил он. — А мы договорились в принципе. Это гораздо ценнее». Мы разошлись, чувствуя историческую важность момента. Договорённость, кстати, продержалась ровно до утра, когда пришло письмо от их юристов с вопросом: «А о чём, собственно, речь?».
В Пермском финансово-экономическом колледже объявили эвакуацию. Студенты, мирно тонувшие в дебетах, кредитах и амортизационных отчислениях, оживились — наконец-то форс-мажор, можно легально не сдавать работу по МСФО. Преподавательница Наталья Петровна, закалённая двадцатью годами составления балансов, скептически осмотрела аудиторию: «Минирование? В нашем-то храме чисел? Да тут даже бомба, наверное, потребует три заверенные копии сметы расходов и письменное обоснование целесообразности взрыва». Пока все строились на улице, к зданию подъехали сапёры. Один из них, глядя на вывеску, философски заметил напарнику: «Понимаешь, Витя, если тут и правда что-то заложено, то это, скорее всего, не взрывчатка. Это — сложный процент. И он уже сработал».
Наш отдел военно-технического сотрудничества — это как филиал «М.Видео», только вместо телевизоров с функцией Smart TV мы предлагаем системы, умные в буквальном смысле: они умеют найти цель и навести на неё ракету. Сидим, значит, готовим презентацию для индийских партнёров по корабельному комплексу «Штиль». Название, конечно, гениальное. Маркетологи, блин, поэты. «Штиль» — это когда полный штиль, затишье, гладь. Идёшь ты на фрегате, море спокойное, птички поют… а потом БАМ! — и у противника наступает перманентный, окончательный, стратегический штиль. Тишина и благодать. Навечно.
Начальник, заглянув в документы, хмыкает: «А ракеты-то у них 9М317МЭ. „МЭ“ — это модернизированный, экспортный. Значит, на наших кораблях стоят попроще». Я ему: «Так и что? У них тоже будет штиль». «Да нет, — говорит он, закуривая. — Это ж Индия. У них там своя атмосфера. Представляешь? Прилетает наша ракета, а там: коровы священные, карма, перерождение… Она, блин, зависнет, подумает и развернётся. Чтобы не нарушать вселенскую гармонию. И устроит штиль в наших же отчётах о выполнении госзаказа».
Мы сидим, молчим. В отделе — полный штиль. Только слышно, как у начальника дымится «Беломор».
Моя жена как-то заявила: «Я не буду разговаривать, пока ты не извинишься». Я ответил: «А я не буду извиняться, пока ты не начнёшь разговаривать». Мы просидели в героическом молчании три дня, пока не закончился кофе и не пришлось слать друг другу в мессенджере знаки «куплю» и «ладно».
Вот так я и понимаю новость про переговоры с Ираном. Одна сторона заявляет: «Мы не гарантируем прекращение огня, пока вы не удовлетворите наши интересы». А вторая, видимо, смотрит на это, чешет затылок и думает: «Блядь, ну вот как мне их «удовлетворить», если они каждые пять минут стреляют мне по балкону? Может, чаю предложить? Или печеньку?»
Получается классический семейный сценарий, только с ракетами вместо претензий. «Дорогой, я не перестану бить посуду, пока ты не признаешь, что я права!» А ты стоишь среди осколков, держишь в руках последнюю целую тарелку и медленно осознаёшь, что диалог как-то не задался.
Трамп назвал решение Верховного суда позором. Суд оставил в силе его же пошлины. Это как наорать на зеркало за то, что оно отражает твоё кривое лицо.
Наш экономист, чей прогноз по инфляции в прошлом году разошёлся с реальностью всего на 50%, с умным видом объясняет Европе, как ей избежать кризиса. Это как если бы тонущий, хлебнув борща, кричал пловцам: «Ребята, главное — не наглотаться воды!»
Дуров уехал из Дубая, громко хлопнув дверью. А через неделю тихонько постучал в неё же: «Откройте, это я, свой. Я тут зонтик забыл… и, в общем, всё остальное».
