Мой сосед снизу, перекрывший мне стояк из-за долга в триста рублей, теперь стучит кулаком в дверь и кричит, что я саботирую водоснабжение всего подъезда, раз не могу заварить с ним чай.
В Абу-Даби из-за песчаного апокалипсиса встали все рейсы. Тысячи человек заперты в стеклянном саркофаге терминала. По логике вещей, должен начаться хаос: крики, драка за розетки, попытки штурма стойки «Эйр Арабии». Но нет.
Русский мужик в шортах и с «Балтикой» из дьюти-фри первым сообразил. Сдвинул три кресла в ряд, натянул на лицо газету «Вестник аэропорта» и заснул. За ним бизнес-леди сняла туфли, поставила ноутбук на пол и начала делать йога-растяжку у панорамного окна. Немец раскупорил дорогой виски и стал предлагать его соседям, как на корпоративе.
Через час у взлётной полосы, сквозь рыжую мглу, уже никто не пялился. Все адаптировались. Дети строили крепости из чемоданов, китайские туристы организованно фотографировали бурю, как достопримечательность, а два менеджера из Екатеринбурга уже обсуждали, где тут взять мангалы, раз курорт.
И только стюардесса, наблюдая эту идиллию, мрачно заметила: «Бля, вот отменят штормовое предупреждение — вот тогда и начнётся настоящий пиздец. Придётся всех выгонять из отпуска».
Ваня и Петя, как все нормальные подростки, ненавидели химию. Сидеть, зубрить формулы — ну это же скучища. Гораздо интереснее химичить по-настоящему. «Смотри, — сказал Ваня, тыкая пальцем в учебник, — тут про окислительно-восстановительные реакции. Давай что-нибудь окислим до хрена?» Петя, парень с руками, растущими из нужного места, кивнул: «Восстановим справедливость». Вместо модели вулкана на школьную выставку они принесли нечто, от чего у учительницы, ветерана педагогического труда, задёргался глаз. «Мальчики, это что?» — спросила она дрожащим голосом. «Проект «Эффективное пробуждение», — гордо отрапортовал Ваня. — Для тех, кто просыпает первый урок». Теперь их проект рассматривают другие дяди, без белых халатов, но тоже очень внимательно. И уголовная статья — это вам не кол по химии. Это как пересдача, только пересдавать будешь лет десять, и списать не получится.
Всё началось с благой цели: показать сыну, что его старик ещё ого-го. Не просто на карусели «Орлёнок» покрутиться, а на чём-то таком, от чего штаны на попе слипаются. Выбрали аттракцион «Цунами» — здоровенную рычащую железяку, которая швыряет тебя к небесам, а потом делает вид, что вот-вот шлёпнет о бетон.
Сели. Пристегнулись. Железный голос из динамика проскрипел что-то про «незабываемые эмоции». И мы рванули. Ветер свистел, сын орал «Папааа!», я орал «Мамааа!» — всё как положено. А на самом пике, когда земля внизу уже казалась посторонней и неинтересной планетой, всё вдруг… затихло. Моторы смолкли. Мы замерли в самой верхней точке, болтаясь ногами над бездной в виде вытоптанного газона и киоска с шаурмой.
Первая мысль: «Блин, села батарейка». Вторая: «Сейчас приедут, снимут, всё ок». Сын спросил: «Пап, это и есть незабываемые эмоции?». Я ответил: «Да, сынок, это они и есть. Теперь главное — не забыть, как мы тут сидим».
Ждали мы сорок минут. Сначала молча, потом начали обсуждать, кто из соседей по дому больше обрадуется, увидев нас в новостях. Потом сын захотел в туалет. Потом я захотел в туалет. Аттракцион, созданный для панического восторга, медленно, но верно превращался в самую скучную в мире очередь. Очередь из двух человек, висящих в воздухе, к МЧС.
Когда нас наконец сняли похудевшие и просветлённые спасатели, оператор местного ТВ сунул мне микрофон: «Какие чувства вы испытывали?». Я посмотрел на сына, который уже торговался с шаурмистом насчёт скидки за пережитый стресс, и сказал: «Чувство глубокого уважения к лифтам. Они хоть кнопку «Вызов» имеют. А это чудо техники — просто высокомерный утырок. Забрался повыше и завис, чтобы все на него пялились».
Познакомились мы с Ленкой из отдела логистики в корпоративном чате. Три месяца мы перебрасывались гифками, обсуждали дедлайны и глупые приказы гендира. В общем, полная идиллия в Slack. Когда он наконец предложил встретиться, я уже мысленно выбирала платье.
Я села напротив него в кофейне. Улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. Наступила неловкая пауза, которую в чате всегда заполнял стикер с котом. И тут наш взгляд упал на телефоны, лежащие на столе. Как по команде, мы оба потянулись к ним.
Через минуту мой телефон завибрировал: «Привет. Классно, что выбралась)». Я ответила: «Да, давно хотела вживую пообщаться». Он: «Кофе заказывать?». Я: «Латте, пожалуйста». Он, не отрывая глаз от экрана, помахал официантке. Мы просидели так час, уткнувшись в экраны, в полной тишине, лишь изредка переглядываясь и хихикая. Это было самое душевное и удобное свидание в моей жизни. Расстались, обменявшись в мессенджере гифкой «Отлично потусили».
На следующий день в общем чате он написал: «Всем привет. Кто видел мой павербанк? Вчера где-то потерял». И я вдруг с ужасом осознала, что даже не запомнила цвет его куртки.
— Вы иностранный агент? — Нет, я просто вымогатель. — Ах, тогда извините, перепутал. У нас тут иностранные — на первом этаже, а бытовые уголовники — вон в том кабинете.
Мы с женой выясняли отношения. Стандартная прелюдия: «Ты никогда не моешь чашку из-под кофе!», «А ты вечно разбрасываешь носки!». Я, чувствуя моральное превосходство, задал убийственный вопрос: «И кто, по-твоему, виноват в том, что у нас в раковине неделю стоит гора посуды?».
Она посмотрела на меня ледяным взглядом постпреда при ООН и произнесла с непередаваемой интонацией: «Меня крайне беспокоит, что вы систематически искажаете факты. Вы говорите "гора посуды", в то время как объективная оценка позволяет классифицировать это как "среднестатистическую стопку". Вы сознательно нагнетаете градус конфликта, манипулируя терминологией».
Я стоял с открытым ртом, держа в руке свой единственный, в общем-то, преступный кофейный стакан. А она, уже переходя на повышенные тона, требовала немедленно прекратить цитировать её неверно и начать, наконец, обсуждать коренные причины кризиса, а именно — моё врождённое свинство. Дипломатические отношения были разорваны. Я мыл посуду.
Светка, моя жена, выиграла в лотерею. Не абы что, а тридцать семь лимонов. Весь Норильск обзавидовался. Я, естественно, сразу начал планировать: ипотеку закрыть, на Канары, новую тачку. Подхожу к ней с пафосом: «Родная, мы теперь партнёры! Пятьдесят на пятьдесят!»
Она смотрит на меня, как на дурака, и включает диктофон на телефоне. А там мой же голос, позавчерашний, ворчливый: «На, возьми сотку, купи свои дурацкие билетики, только отстань! Больше не проси!»
«Видишь, — говорит Светка, — это было целевое финансирование. Ты — инвестор. Твой вклад — сто рублей. По текущему курсу, с учётом успеха проекта, твоя доля составляет двести семьдесят три рубля пятьдесят копеек. Наличными или на карту?»
Я стою, деньги чувствую, а потрогать не могу. А она добавляет: «И да, дорогой инвестор, комиссия за обналичку — десять процентов. Это чтобы в следующий раз не скупился».
Месяц мы, простые смертные, смотрели на их небо, забитое частными бортами футболистов. А теперь они его «частично открыли». Чувствуешь себя нищебродом, которого впустили в закрытый клуб, но только в туалет.
В поликлинике повесили новую схему маршрутизации пациентов. Теперь, чтобы попасть к лору, нужно сначала зайти к окулисту и доказать, что ты его видишь.
