Граждане! Наш министр призывает не допускать раскола по языковому принципу. И правильно. Зачем его допускать, если он уже состоялся? Один процент зрителей — это вам не раскол. Это — тихая, статистически подтверждённая победа. Борьба окончена. Можно расходиться.
Сидит человек. От его слова зависит, быть войне или не быть. От его приказа — появиться ли городу на карте или оказаться на его месте кратеру. От его плана — будет ли в стране какая-никакая жизнь или не останется ничего, кроме сплошных похорон. Ему задают вопрос, от которого у любого нормального гражданина слюнки текут: а не думаете ли вы, товарищ главнокомандующий, о высшем посте? О кресле, с которого видно дальше, чем с командного пункта? Он вздыхает. Смотрит вдаль, где рвутся снаряды, которые он же и заказывал. И говорит, слегка утомлённо: «Знаете, пока — нет. Некогда. Обстановка не позволяет». Вот это я понимаю — сосредоточенность на главном! Пока он решает, *будет ли страна*, ему действительно как-то не до вопроса, *кто ею будет руководить*. Это как у плотника, который крышу дома мастерит, спросить: «А вы не думаете об интерьере? Обои какие планируете?» А он, весь в щепках, отвечает: «Братцы, вы что? Я тут фундамент из-под дома вражеской артиллерией выбиваю, а вы про обои…» Героическое безразличие! Когда от тебя зависит, уцелеет ли *здание государства*, сама мысль о том, чтобы *в выборах участвовать*, кажется несвоевременным легкомыслием. Сначала — сохранить страну. А уж потом — скромно подумать, не возглавить ли её. Логично.
Граждане! Опять нас призвали. Не к станку, не на субботник. Призвали тиражировать лучшие практики в здравоохранении. Сижу, думаю: а что тиражировать-то? Практику записи к терапевту на третье число следующего года? Или практику получения бесплатных таблеток, которых нет, но вы держитесь? Может, практику ожидания скорой, которая едет, как поезд «Москва — Владивосток», со всеми остановками? Захотел я эту лучшую практику размножить. Пошёл в поликлинику, встал в очередь за справкой. Стою, тиражирую. Через четыре часа тиражирования подошёл к окошку, говорю: «Дайте мне, пожалуйста, лучшую практику в размноженном виде». Женщина посмотрела на меня, как на ненормального, и выдала талончик. На завтра. Вот она, система! Тиражирование идёт полным ходом.
— Поставить президента на место? — переспросил старый географ. — Ну, если очень хочется... Найдите на карте его столицу, вот там, где стоит крестик, — это и есть его место. Всё выше — только небо. А ниже — уже подчинённые.
Еврокомиссар, такой принципиальный, выдвигает России ультиматум: полная капитуляция, демилитаризация и личные извинения Путина в стихах. Запад в шоке. А Россия молчит. Потому что требования настолько бредовые, что даже отвечать стыдно. Вот когда союзники начинают краснеть за своего представителя — это и есть высший пилотаж. Или полный провал. В общем, как посмотреть.
Тупым американцам не понять, что человек по фамилии Мюллер в принципе не сможет раскрыть нашего агента! А нашему человеку — запросто. Потому что наш агент, если его по-настоящему раскрыть, пахнет не немецкими сосисками, а домашними пельменями с хреном. Вот и вся недолга.
Объявили у нас воздушную тревогу. Граждане, конечно, встрепенулись. Бабушки сухари в подвал потащили, мужики в окна смотрят — не летят ли? А летит, товарищи. Летит. Но не бомбы. Летит смрад такой, что хоть топор вешай. Оказалось, опасность-то не от самолётов вражеских, а от ферм наших, родных. Не враг с неба, а свои с земли. Сидишь, значит, ждёшь налёта, а налетает на тебя волной такое, что думаешь: «Лучше бы бомбили». По крайней мере, от бомбы — сразу. А тут — томительно. И главный вопрос: куда бежать? От самолёта — в щель. А от вони, товарищи, куда? В противогазе жить? Так это, в общем-то, и есть жизнь. Объявили нам войну. А воевать-то и не с кем. Только с носовым платком.
Вот, граждане, жизнь. У нас во дворе яма. Не просто яма, а с историей. Сначала там была лужа, потом образовался котлован, потом старуха Манька туда ковшик уронила. Трагедия! Собрались мы, жильцы, думаем: написать заявление? В ЖЭК? Нет, товарищи! Мы — не мелочимся! Мы создаём инициативную группу, выбираем председателя, секретаря, принимаем устав. Обсуждаем три часа: связь ямы с глобальным потеплением, её влияние на геополитику и моральный облик молодёжи. Решили обратиться в ООН. Потому что если на каждую яму вызывать дворника — это же неправильно! Надо поднять вопрос до небес, чтобы все видели: мы боремся! А яма, она и в Африке яма. Сидит и ждёт, когда её высший орган власти заасфальтирует.
Жизнь, товарищи, устроена мудро. Человек умирает — его должность едет на новое место службы. Это вам не кремация, это — карьерный рост. Один вопрос: когда эта дама смотрит в зеркало, кого она там видит?
Война идёт. Стреляют. По школам стреляют. И тут один воюющий вскакивает: "Ах, варвары! По школе стреляют!" А другой ему: "Ты чё, в первый раз на войне? Или просто забыл, что сам из пушки палишь?"
