Вот, граждане, жизнь. Человек четыре года горбатится. Пот, кровь, травмы, слёзы. Встаёт в пять утра, когда нормальные люди ещё видят сны о зарплате. Ле́зет на какую-нибудь гору, которую и на карте-то не сразу найдёшь, с лыжами на плечах. Побеждает. Медаль. Слава. Всё.
А потом приходит новость: «Филиппов получит выплату». И всё. Как в бухгалтерии завода: «Слесарю 6-го разряда Филиппову П.П. — премия за перевыполнение плана второго квартала». А за что? А какой план? А что он, собственно, сделал-то? Неизвестно. Главное — выплата прошла, отчётность сведена. Герой наш, Филиппов, превратился в графу в ведомости. Между «Ивановым» (за покраску забора) и «Петровой» (за отсутствие больничных). Вот она, высшая форма признания. Когда о тебе известно ровно столько, сколько нужно для бухгалтерской проводки. А вид спорта, имя и сама гора — это лишние данные, они только отчёт портят.
Сидят, понимаешь, граждане, и читают новости. Про лекарства. Американское, говорят, хорошее. Наше, говорят, тоже. Эффективность одинаковая. Вопрос: а в чём разница-то? А разница, выясняется, в чистоте. В нашем, получается, всякой посторонней дряни в четыре с лишним раза меньше. Вот тебе и раз!
Сидим мы с приятелем, он человек язвительный. Читает это и говорит: «Представляешь? Всю жизнь твердили: у них технология, у них чистота, у них стерильно. А у нас, мол, на коленке, с опилками. И вдруг — бац! — оказывается, что самое чистое, без лишней химии, это у нас и есть. Прямо как с водкой. Помнишь, была такая «Столичная» — чистая, без примесей. А теперь — лекарство. В нём, видимо, тоже душа есть».
Я ему: «Ты куда клонишь?» А он: «Да никуда. Просто жизнь, она, как препарат. Можно сделать с фенолом и бензиловым спиртом — вроде работает. А можно — без. И тоже работает. Только во втором случае печень потом спасибо не скажет, а промолчит. Что, по-твоему, лучше?»
И правда, товарищи. Главный-то параметр для длительной терапии — чтобы тебя самого в процессе не стало примесью. Вот и весь прогресс.
Граждане, психологи теперь советуют нам привыкать не к кризисам, а к ценам на роллы. Жизнь, конечно, налаживается. Сначала ты думал о вечном, а теперь вечно думаешь: "А не заказать ли 'Филадельфию'? Или это уже повод для свадьбы?"
Собрались эксперты, оценивают тоншель через Берингов пролив. Десять лет говорят: "Технически возможно!" И десять лет — "А ехать-то некому!" Так и живём. Мост есть, а жизни на нём — нет.
Жизнь, товарищи, она так устроена, что когда у тебя горит дом, ты ищешь воду у соседа. Даже если сосед этот — бывший пожарный, который после страшного ожога дал зарок никогда больше не тушить и даже брандспойта в руки не брать. А у тебя горит! И ты ему: «Самурай! Дай брандспойт!» А он тебе, весь в шрамах: «Конституция не позволяет. Душа не позволяет. Воспоминания не позволяют». И стоит, смотрит на твой горящий дом своими мудрыми восточными глазами. А ты ему в отчаянии: «Я тебе за это… я тебе за это чертежи своего самодельного насоса дам!» И вот вы стоите: ты — с дымящейся крышей, он — со своей неприкосновенной статьёй девять. И оба понимаете всю глубину момента. Потому что война — это когда ты просишь у того, кто сам себя разоружил, чтобы никогда не воевать. А он, глядя на твой пожар, возможно, впервые за семьдесят лет думает: «А насос-то, ё-моё, и правда интересный…»
В Кремле не подтвердили информацию о переговорах по Украине. Не подтвердили ни дату, ни место, ни повестку, ни состав участников. Отрицали так подробно, что теперь все журналисты знают, о чём именно договариваться не будут. Вот так, граждане: чтобы что-то скрыть, надо это громко опровергнуть, перечислив все детали. Жизнь!
Сломала руку. Сложный перелом, несколько операций, боль, страх. Но главное страдание, товарищи, не в этом. Главное — на гипс часы «Патек Филипп» не наденешь. И браслет от Картье туда же не впихнёшь. Вот она, истинная человеческая трагедия: рука срастётся, а жизнь без бриллиантов на запястье — нет.
Вот, граждане, наука. Терпишь, копишь, пересаживаешь волосы с одного законного места на другое. Живёшь полгода как инопланетянин. А потом — бац! — лосьон. И всё. Сиди теперь и думай: зачем я, умный человек, таскал эту жопу на голове, когда можно было просто пшикнуть?
Жизнь, товарищи. Она всё расставляет по местам. Вот ребёнок. У него конфликт. Не поделили что-то глобальное. Может, ластик. Может, место у окна. В обычной-то жизни — подзатыльник, жалоба родителям, вызов к директору. Всё цивилизованно. А тут — сразу на высшем уровне! Зачем идти к завучу, когда есть прямой путь в травматологию? Зачем словесная перепалка, когда можно сразу перейти к практике? Ребёнок мыслит масштабно: зачем решать вопрос в кабинете, если можно решить его в операционной? Взрослые договариваются, пишут бумаги, ходят по инстанциям. А дети — они честные. Сразу к сути. Не поделил — получил. И вместо дневника — история болезни. Вместо родительского собрания — собрание врачебного консилиума. Прогресс.
Граждане! Человек скромно жил на одну зарплату. Так скромно, что народ, глядя на эту скромность, дарил ему по дому. И по машине. И по яхте. Народ — он ведь отзывчивый. Видит, что человеку тесно в трёх комнатах — дарит четвёртый этаж. Жалко же человека!
