Вот, граждане, погода. На Чукотке, в Анадыре, ветер такой, что человека, как пушинку, на три квартала относит. Пятьдесят метров в секунду. Пешеход, значит, цепляется за воздух, перебегает от одного столба к другому, как разведчик под огнём. Жизнь превращается в сплошной короткий забег на выживание. Вопрос один: добегу или нет? Не до работы, не до магазина – до следующего столба, товарищи!
И что же нам официально сообщают? Какая главная опасность? Ураган? Нет. Смертельный ледяной шторм, сбивающий с ног? Тоже мимо. Главная опасность, согласно мудрому предупреждению властей, – это, внимание, ветхие конструкции. Заборы, сарайчики, будки, может, киоск «Союзпечать» допотопный.
И понимаешь всю глубину мысли! Получается, сам по себе ветер, который может тебя поднять, пронести над городом и аккуратно положить в сугроб за чертой жилой зоны – это так, ерунда. Фон. Элемент пейзажа. А вот если этот самый ветер, не приведи бог, сорвёт с петель дверь старого сарая или отломит кусок шифера с крыши – вот тогда, да, тогда пиши пропало. Вот тогда – реальная угроза.
Выходит, человек – существо упругое, отскакивает. А вот конструкция ветхая – она, зараза, непредсказуемая. Она на голову может свалиться. И в этом весь наш, граждане, подход к безопасности. Не стихии опасаться, которая воет и сметает всё. Опасаться её последствий на фоне нашей же ветхости. Не ветер страшен, а то, что от наших же построек отвалится. Потому что от ветра, может, и отскочишь. А от упавшей таблички «Осторожно, сосульки!» – уже вряд ли. Вот и вся философия. Беги от столба к столбу, но смотри вверх – не качается ли что-нибудь ржавое. Жизнь, она вообще опасная штука. Но главная опасность – это, как выясняется, наша же давно не ремонтированная действительность.
Граждане! Опять нам дарят. Щедрость невероятная. Объявляют: «Длинные выходные!» Три дня подряд. Читаешь — сердце замирает. Мечта: проснуться в пятницу, понять, что не надо на работу, и заснуть обратно с чувством выполненного перед страной долга.
А потом берёшь календарь, граждане. Берёшь и считаешь. Считаешь, как бухгалтер накануне ревизии. И выясняется страшная вещь. Что эти «три дня» — это часто суббота, воскресенье и один наш законный, кровный, отгулянный ещё в прошлом году праздник. Его, этого праздника, как преферансиста в долгом ящике, из кармана в карман перекладывают. Приклеили к субботе — вот тебе и «длинные». Отодрали от вторника — вот тебе и «сокращённая рабочая неделя».
И получается, что нам не дарят, а нам… насчитывают. Как будто мы не люди, а счётные машины. «Вот вам, товарищи, пять длинных уикендов в 2026-м!» А ты сиди и вычитай: этот выпал на воскресенье, этот — на субботу… В итоге от щедрот этих остаётся один полноценный день, да и тот, как назло, в среду. Среда, граждане! Самый бесполезный день для отдыха. Не уехать, не напиться, не отоспаться. Только осознать, что завтра — четверг.
И ведь скажешь кому: «Так это же суббота была!» А тебе с улыбкой: «Так совпало!» Всё у нас совпадает. Праздник с выходным совпал. Зарплата с задержкой совпала. Желание жить с возможностями — тоже, кстати, совпадает. Редко, но метко.
Вот и готовься. Не к отдыху готовься, а к этой календарной арифметике. К тому, чтобы, получив в подарок «три дня», мысленно отщипнуть два и с благодарностью положить обратно в карман дарителю. Остаётся один. И то — спасибо. Не пропадать же добру.
Граждане! Жизнь, конечно, штука хитрая. Всё время чего-то не хватает. То ответственности не хватает, то совести. А вот теперь, я смотрю, прогресс пошёл навстречу. Изобрели дефицит.
Вот сообщают: в одном известном мессенджере, который построен на шифровании, анонимности и святом праве человека набрехать с утра, ввели новую функцию. Чудо! Теперь можно запретить собеседнику копировать, сохранять и пересылать твои перлы. То есть сказал — и как ветром сдуло. Слово было, и слова не стало. Идеально.
Человек ко всему привыкает. Сначала мы привыкли, что письмо в конверте — это документ. Потом — что смска не документ. Потом — что голосовое сообщение в вотсапе, сказанное пьяным голосом в три ночи, — это тоже не документ, а так, померещилось. А теперь вот — следующий этап. Любое написанное слово в личке — это не документ. Это… мираж. Обещал жениться? Мираж! Пообещал в долг сто тысяч до зарплаты? Фантом! Написал начальнику, что он гений и вы — его правая рука, а потом, когда вас уволили, написали, что он осёл и вы всегда об этом знали? Так это же вообще два разных фантома! Они между собой не связаны. Доказательств нет.
Вот и получается философия. Раньше, товарищи, приватность — это было когда тебя не слышат. А теперь приватность — это когда тебя слышат, но потом не могут доказать, что слышали. Это высший пилотаж! Это же мечта любого политика, любого влюблённого, любого человека, дающего советы! Говори что угодно. Неси любую дичь. «Завтра точно приду», «Деньги верну в пятницу», «Я тебя никогда не брошу»… Нажал кнопочку — и ты чистенький. Не ты это говорил. Это приложение глючило. Или хакеры. Или голосовой помощник, который сам научился врать, глядя на тебя.
И ведь что смешно: мессенджер-то весь построен на том, чтобы твои секреты от чужих глаз уберечь. А получилось, что он теперь бережёт окружающих от твоих же секретов. От твоих слов. Защищает мир от последствий твоих мыслей, высказанных в порыве. Красота!
Остался один маленький шаг. Ввести функцию, которая запрещает собеседнику даже *помнить*, что ты ему написал. Написал, он прочитал — и тут же забыл. Абсолютная идиллия. Полная безответственность. Рай на земле.
Только вот вопрос, граждане… А тогда зачем вообще писать? Если слово не оставляет следа, не имеет веса, не тянет за собой последствий….
Вот, граждане, ситуация. Идёт человек в музей современного искусства. Нормальный человек, с семьёй. Жена, ребёнок. Культурная программа. Развиваемся. Смотрим на чёрный квадрат, на ржавое ведро, на кучу мусора под стеклом — называется, видите ли, инсталляция. И думаешь: «Я, конечно, не художник, но тут либо гений, либо меня за идиота держат». А сказать нельзя. Потому что семья, воспитание. Киваешь, делаешь умное лицо: «Да-да, мощный посыл... Чувствуется деструкция...»
А теперь представьте, товарищи, что этому человеку перед входом в святилище подсунули особую мармеладку. С каннабисом. Ну, съел он её, дурак. И пошёл.
И вот он стоит перед этим самым ведром. А в голове у него, простите, ёб*ный салют. И он смотрит на это ведро, и оно ему вдруг отвечает. Не метафорой, а прямо: «Здравствуй, — говорит ведро, — я — Ведро. Я тут стою. Меня купили в „Ленте“, краской облили, и теперь я стою восемь миллионов». И человек понимает! Он прозревает! Он видит не инсталляцию, а суть! Он видит наглую, бл*дь, провокацию, на которую все кивают, боясь показаться глупыми!
Он оборачивается к жене, которая с умным видом созерцает пустую раму, и говорит с искренним потрясением: «Маш, да тут же просто ведро! Честное слово, ведро! Смотри — ручка отваливается!» А она ему шикает: «Ты что, это же концепция утилитарности в постмодернистском контексте!» А ребёнок тянет его к следующему экспонату — к огрызку яблока на пьедестале. И огрызок ему сообщает: «Я вчерашний. Меня куратор доел и положил сюда. Я стою как новый „Мерседес“».
И человека прорывает. Он начинает ходить по залам и вслух, с искренней болью, разговаривать с экспонатами. «А ты кто?» — «Я асфальтовая крошка в акриле». — «И сколько?» — «Сто двадцать тысяч». — «Пиз*ец», — констатирует человек и плачет. От счастья прозрения или от ужаса — он уже не понимает.
А вокруг — народ. Народ культурный, в очках, с аудиогидами. Шепчут: «Вот видишь, Ванечка, как искусство затрагивает глубокие струны души. Как человека потрясло». А его потрясло, извините, от осознания простой мысли: чтобы понять современное искусство, надо либо быть гением, либо быть под кайфом. Третьего не дано.
И вот он выходит на улицу.
Вот смотришь на жизнь, граждане. Приходит власть. Новая. Свежая. С лозунгами. «Будем бороться!» — кричит. С кем бороться? С коррупцией! С олигархами! Замечательно. Весь народ — за. Бороться — так бороться.
И начинается борьба. Борьба такая интенсивная, что через некоторое время выясняется: старые олигархи куда-то подевались. Исчезли. А на их месте — новые лица. Очень знакомые. Это же те самые, кто пришёл бороться! Оказывается, бороться с олигархом — это не выгнать его. Это занять его кресло. Это понять его. Это проникнуться. Это стать им. Борьба закончилась полной победой — борцы превратились в объект борьбы. Идиллия.
И вот в стране — опасность. Война, что ли. Народ на передовой, народ в окопах. А где же новые борцы? Где победители коррупции? А они, товарищи, борются. На другом фронте. Борются за место в самолёте. Борются за право первыми доложить о бегстве. Борются с таможенными формальностями. Интенсивная борьба, не остановить.
Сидит такой новый олигарх, друг президента, в аэропорту Варшавы. Читает новости про себя: «Сообщили о бегстве». Он морщится. Какое бегство? Это не бегство. Это… стратегический манёвр. Это вывоз капитала в безопасную зону для последующей… борьбы. Дистанционной. Он же не просто так уехал. Он уехал, чтобы оттуда, из-за границы, ещё эффективнее бороться с тем, с чем боролся, пока не стал этим самым. С собой, значит, бороться будет. Сложнейшая операция.
И понимаешь всю глубину замысла. Чтобы по-настоящему победить олигарха, нужно сначала им стать, а потом срочно сбежать от самого себя. Гениально. Остаётся только один вопрос, граждане. А кто останется бороться здесь, в окопах, с реальным врагом? А? Кто? Народ. Который изначально за всё это и боролся. Вот и вся философия. Борьба продолжается. Одни борются за жизнь, другие — за жизнь в Варшаве. И те, и другие — герои. Только вот памятники, я думаю, будут разными. Одним — из бронзы. Другим — из повесток в военкомат, которые они так ловко просрали.
Жизнь, граждане, она постоянно подкидывает сюрпризы. Вот, допустим, человек. Сидит он. Читает. Допустим, новость: «В Подмосковье ёжик перешёл дорогу по зебре». Ну, прочитал. Подумал: «Молодец ёжик. Грамотный». И вроде бы точка. Ан нет!
Оказывается, там, внизу, под этой новостью — целая жизнь кипит! Целый народ сидит и… комментирует. Представляете? Ты уже всё про ёжика понял, а они — нет. Они только начинают.
Один пишет: «А у нас в Люберцах енот по зебре ходит, и ничего». Другой ему: «Енот — не показатель. Вот барсук — да». Третий вступает: «Вы всё врёте! Это не ёжик, а диверсия! Его нарочно подбросили, чтобы отвлечь от проблем с горячей водой!» А четвёртый, самый главный философ, резюмирует: «А я вот о чём подумал… А если этот ёжик… НЕ ПЕРЕШЁЛ?»
И ты сидишь, смотришь на это всё. И понимаешь: ты-то прочитал новость. А они — открыли Вселенную. Со всеми её законами, противоречиями и барсуками. Там, оказывается, не текст главный. Там — комментарии главные. Там, под каждой строчкой, целая цивилизация завелась, со своим правительством, оппозицией и ёжиком-провокатором.
Вот и думай после этого, что важнее: факт или мнение о факте? Ёжик или спор про барсука? Жизнь, она, конечно, сложная штука. Но комментарии — ещё сложнее. Там, блин, целый мир, оказывается. А мы и не знали. Сидели, ёжиков читали.
Граждане! Товарищи! Человек, в принципе, существо, устремлённое в будущее. Он живёт надеждой. Вот, скажем, объявляют ему: «Новые возможности!» Он уже внутренне подтягивается. Глаза загораются. Он готов. Он ждёт этих возможностей, как манны небесной, как трамвая в час пик, как ответа из жилищной комиссии.
И вот объявляют: возможности – вот они! Увеличение, льготы, программы… Всё расписано. Красиво. За душу берёт. Человек уже мысленно примеряет студенческую шинель, хотя шинелей, может, и нет уже, но суть-то остаётся! Он готов броситься в омут этих возможностей с головой. Он ищет: где же, собственно, вход в этот омут? Где яма?
А ему говорят: вход – вот он. Он будет. Он откроется. Через полтора года. А пока – онлайн-трансляция. Чтобы узнать, КАК ты будешь поступать через полтора года, соберись сегодня вечером у экрана. Задавай вопросы о том, чего ещё нет. Фантазируй. Мечтай. Строй планы на 2026-й, когда в 2025-м ещё неизвестно, что за чёрт будет завтра.
И вот сидит человек. Смотрит на экран. Ему рассказывают про светлое будущее, которое наступит послезавтра. А у него в голове один вопрос вертится, простой, житейский: «Товарищи, а до этого светлого будущего как дожить-то? На что? И главное – зачем я об этом сегодня думаю? Чтобы полтора года томиться? Это и есть новая возможность – возможность томиться в предвкушении?»
Жизнь, она, конечно, штука длинная. Но чтобы вот так, с февраля 2025-го начать жить учебным годом 2026-го… Это же надо уметь! Это высший пилотаж планирования! Это когда ты уже сегодня переживаешь за экзамены, которых ещё и в помине нет. Когда ты волнуешься за бюджетное место, которое, возможно, к тому времени отменят. Когда ты строишь отношения с фондом, который может к тому времени переименоваться.
Человек ко всему приспосабливается. Приспособился и к этому. Сидит, кивает. «Новые возможности… – думает. – Главная возможность – возможность заранее обо всём побеспокоиться. На полтора года вперёд. А там, глядишь, и новые возможности объявят – уже на 2027-й год. И так – до бесконечности. Будущее всегда где-то там, за углом. А настоящее – это всегда подготовка к трансляции о будущем».
Вот и вся философия. Возможности не там, где их обещают. Они тут. В том, чтобы, выслушав всё это, пойти и сделать себе чай. Пока он есть. Пока кипяток есть. Пока чайник не сломался. Это – она, настоящая возможность.
Вот, граждане, человек написал книгу. Автобиографию. Это же вам не анекдот про Вовочку, это — частичка души. Терапия, понимаете? Долг памяти. Весь жизненный путь, вся боль, вся радость — на бумагу. Труд. Чувствуешь себя почти что Толстым, только без бороды, но с такой же тяжестью бытия в одной руке и пачкой свежеотпечатанных экземпляров — в другой.
И стоишь ты с этой пачкой, вся душа распахнута, как окно в мае, и думаешь: сейчас, сейчас начнется. Придут единомышленники. Завяжутся беседы о вечном. О смысле. О том, как мы жили, товарищи...
А жизнь, она, зараза, всегда вносит свои коррективы. Ты — о высоком. Ты — о душе. Аудитория — о главном. О халяве.
Объявляешь: «Первым пяти не москвичам — книгу в подарок!». И всё. Точка. Финиш. Всё остальное — тишина. Твоя «частичка души» моментально превращается в условный пакет гречки по акции. «А доставка бесплатная?», «А я из Подольска, я не москвич?», «А если я из Москвы, но очень хочу бесплатно, могу я назваться, например, Иваном из Иваново?».
И сидишь ты потом с блинами, которые намеревался есть в душевной компании, и понимаешь всю глубину философии. Жизнь — это когда ты выкладываешь на стол своё сердце, а народ приходит проверить, не раздают ли к нему ещё и сметану. Бесплатно.
Вот, граждане, жизнь. Сидишь ты такой в своей крепости. Думаешь о высоком. О смысле бытия. О том, куда катится мир. А мир, понимаешь, не ждёт. Он стучится. И не просто стучится — он присылает тебе уведомление. «Открывайте, — пишут, — вам приехал кэшбэк! До пятидесяти процентов! На чизбургер, на картошку, на всю эту… углеводную радость». И главное — не нужно никуда идти. Сиди и жди, пока тебе привезут смысл жизни в картонной коробке. Со скидкой.
Человек, он же слаб. Он читает: «заказывайте всё, что захочется». И у него в голове щёлкает. А чего, собственно, я хочу? Оказывается, я хочу наггетсов. И картошки фри. И чтобы за это мне ещё и денег назад дали. Гениально! Ты не просто удовлетворяешь сиюминутную слабость — ты совершаешь выгодное финансовое вложение в свой живот. Ты — стратег. Ты — победитель.
И вот ты, уже почти мудрец, сидишь и ждёшь. Ждёшь этого звонка, этого стука в дверь. Ждёшь, когда материализуется твоя выгода, твой кэшбэк, твоё «халявное» счастье за баллы. Жизнь, кажется, налаживается. Всё просто: захотел — нажал — получил — съел — вернули проценты. Красота.
А потом… потом дверь открывается. И стоит там не ангел с райскими кущами, а курьер. С пакетом. И пахнет от этого пакета чем-то таким… таким знакомым, таким родным и таким беспощадно вредным. И в этот самый момент, товарищи, в голове у человека происходит странная вещь. Он смотрит на этот пакет, на эту воплощённую мечту о «всём, что захочется», и вдруг понимает. Понимает, что главное окно — это не то, в которое ты смотришь, ожидая доставку. Главное окно — то, что у тебя в голове и ниже желудка. Углеводное окно. И его, понимаешь ли, надо закрывать. Не открывать, а закрывать. Наглухо.
И ты, такой стратег и победитель, берёшь этот пакет. И вместо того, чтобы радостно его распаковать, ты… ты его мысленно отправляешь обратно. Ты закрываешь дверь. Перед курьером. Перед кэшбэком. Перед всей этой бурной, навязчивой, рекламной жизнью. Потому что прозрел. Потому что осознал: самая большая выгода — это не получить назад пятьдесят процентов от чека. Самая большая выгода — это не заказывать этот чёртов чек вообще.
Граждане! Товарищи! Человек, в конце концов! Подошёл ко мне на днях сосед, весь такой сияющий, и говорит: «Поздравляю!» Я, естественно, напрягся. Поздравляют обычно с чем-то конкретным: с повышением, с днём рождения, с освобождением. А тут – абстрактно. «С чем?» – спрашиваю. «Да ты, – говорит, – «Батёй года» стал! В газете читал!»
Ну, думаю, ладно. Звание. Почти как «Заслуженный деятель искусств», только в другой сфере деятельности. Жду объяснений. Жду подвигов. Жду, когда он расскажет, как я кого спас, чему научил, куда вложил душу. Молчит. «И что там, в газете-то, написано?» – не выдерживаю. «Написано, – говорит сосед, – «Батя года». И всё».
Вот это да! Сижу я, осмысливаю. Не «Батя года, потому что вырастил пятерых отличников». Не «Батя года, ибо построил дом, посадил дерево». А просто – «Батя года». Точка. Как приговор. Как диагноз. Как штамп в паспорте. Всё. Дальше некуда. Вершина. Пик отцовской карьеры.
И начинаю я понимать всю глубину. Надо же было так прожить, так отцовствовать, чтобы в итоге осталась одна только вывеска. Без содержания. Без текста. Чистая форма. Идеал бюрократического отцовства. Не сделал ничего – но звание получил. Непонятно за что – но факт есть. Жизнь прошла – а в газете поместилось только два слова. И второе – «года». Первое – «Батя».
И сижу я теперь, смотрю на детей. А они на меня смотрят. С вопросом. Мол, пап, а что ты такого совершил? А я не знаю, что ответить. Потому что совершил я, видимо, главное: умудрился стать Батёй года, не сделав для этого ровным счётом ничего. Это ли не высшая форма родительского искусства? Когда тебя награждают не за результат, а за саму наглую претензию на звание. Блеск! Теперь я знаю, как жить дальше. Стремиться к званию «Дед века». И тоже – без поясняющего текста. Просто – «Дед века». И пусть все ломают голову. А я буду молчать. Как звание.
