Вот, граждане, жизнь. Человек всю жизнь кричит: «Быстрее! Выше! Сильнее!». Он мчится на грани срыва, на грани сцепления с реальностью, он, простите, ебёт асфальт на таких скоростях, где один неверный взгляд в зеркало — и ты уже не водитель, а экспонат. Гонщик. Пилот. Безумец в шлеме. Его девиз — адреналин, его молитва — рев мотора, его философия — обогнать саму смерть на вираже.
И что же мы видим? Вдруг этот самый человек, этот сгусток нервов и скорости, останавливается. Вытирает пот. Садится за компьютер. И начинает говорить тихим, убаюкивающим голосом, как педиатр на осмотре: «Ничего не бойся… я с тобой…».
Вот это поворот, товарищи! Вчера он выбирал между «софт» и «суперсофт» для пятого поворота в Монце, а сегодня помогает тёте Люде из Мытищ выбрать между «Логаном» 2012 года с подозрительным гулом и «Фокусом» 2010-го, у которого «хозяин был один, бабушка, ездила в церковь только по воскресеньям». Вчера его экспертиза оценивала аэродинамику антикрыла, а сегодня — количество царапин на бампере по трём размытым фотографиям.
И ведь говорит же! Со знанием дела. С уважением к человеку, который принимает решение. А какой, спрашивается, человек принимает решение, когда смотрит на пятую за неделю машину и уже боится, что его, как последнего лоха, вот-вот обманут? Он не человека уважает, он панический ужас перед «авто с рук» уважает! Он не технологию предлагает, он — цифровое успокоительное.
Получается картина: лихой парень, который пел о том, чтобы ничего не бояться, пока летишь в тартарары, теперь стоит на краю этой самой пропасти — рынка б/у авто — и, как заправский психолог, шепчет: «Спокойно, дыши. Вот видишь этот седан? У него только три хозяина, один из них — юрист. Это же почти гарантия».
Гениально. Сначала он тебя на край бездны выводит своей лихой песней, а потом, когда ты уже на краю стоишь и в бездну смотришь — а в бездне той «Хёндай Солярис» с непонятной историей — он тебя за руку берёт и говорит: «Не бойся. Я с тобой. Но смотри, тормозные колодки, вроде, менялись… хотя хз, конечно».
Вот и вся эволюция. От «Ничего не бойся, я с тобой» на гоночном треке — до «Ничего не бойся, я с тобой» на сайте объявлений.
Вот, граждане, наука дошла до того, что инструкцию по удержанию кота пишут. Серьёзно. «Главный секрет — правильная поддержка». Чтобы спина и лапы, понимаете, имели опору. Не висели. А то, видите ли, животное чувствует себя неспокойно. И небезопасно. И поэтому вырывается.
Человек! Ты когда в последний раз чувствовал себя спокойно и в безопасности? А? С полной опорой для спины и лап? Вот именно. А кот — чувствует. Ему, видите ли, подавай опору. А ты, человек, ходишь — опоры нигде. На работе начальник — опора? Да он тебя в воздухе держит! В жизни обстоятельства — опора? Да они у тебя под ногами шатаются, как палуба в шторм. В лифте сосед — опора? Да он на твою ногу наступил и не извинился.
И вот этот человек, с жизнью, которая у него в воздухе висит, без всякой поддержки, — он берёт кота. И начинает ему, коту, эту самую поддержку обеспечивать. По науке. Заботливо. Под спину ладонь, задние лапы на предплечье. И кот, сволочь, сидит. И даже мурлычет. И человек торжествует! Он победил природу! Он обманул инстинкты! Он нашёл, блядь, точку опоры в этом шатком мире — и это точка под кошачьим задом!
И он зовёт всех: «Бегом проверять!». Чтобы все граждане, все товарищи, бросили свои шаткие дела, отпустили свои висящие в воздухе проблемы и побежали проверять. Проверять единственную незыблемую истину: что если коту под зад подставить руку, то он не дёрнется.
И они бегут. С надеждой. С верой в науку. В чёткую, ясную инструкцию в этом мире сплошных неясностей. И в этот самый момент, ровно в момент всеобщего озарения и надежды, кот — спрыгивает. Молча. И уходит. По своим кошачьим делам. Которые у него, в отличие от наших, всегда имеют твёрдую опору на земле и полное отсутствие дураков с инструкциями.
И остаётся человек. С правильно сложенными для поддержки руками. И с пустотой внутри них. Которая, граждане, и есть наша самая правильная, самая научно обоснованная опора. На которую можно рассчитывать всегда.
Вот, граждане, жизнь. Сидит человек, думает. Думает о великом. О том, как поднять отечественного производителя. Как дать ему окрепнуть, расправить плечи. Чтобы не давила его, понимаете, мировая конкуренция, этот ваш глобализм. Чтобы наш, родной, пусть и в три раза дороже, и в пять раз хуже, но свой, стоял на полке гордо. И не просто стоял, а чтобы его покупали. А как заставить покупать? А очень просто. Надо сделать так, чтобы другого выбора не было.
Вот приходит идея. Гениальная. Берём товар зарубежный, дешёвый и работающий, и накидываем на него налог. Не какой-нибудь, а солидный, государственный, двадцать два процента. Чтобы дух захватило у того, кто посмеет подумать о чём-то иноземном. Чтобы он, понимаете, почувствовал всю тяжесть заботы о нём. Государство же не просто так деньги берёт. Оно защищает. От дешевизны. От доступности. От соблазна купить работающую вещь.
И вот уже видится картина: лежит на прилавке наш, отечественный, условный, «супер-зарядник-навсегда». Рядом — китайский, который в соседнем государстве стоит копейки. Но у нас-то на него уже накинули эти двадцать два процента заботы. И ещё пошлину за беспокойство. И ещё сбор за сам факт его существования. И вот они, уже почти ровесники по цене, лежат. Наш — гордый, непонятный, с одной рабочей стороной и искрами из розетки. Китайский — тихий, стыдливый, но заряжает.
И человек, ради которого всё и затевалось, стоит перед этим выбором. И думает. И понимает, что национальная идея — она, конечно, прекрасна. Но телефон-то сел. И покупает, естественно, китайский. Потому что даже с налогом на мышление, он всё равно дешевле и работает.
И вот тут, товарищи, главный вопрос возникает. А кого мы, собственно, защитили? Производителя? Так он, глядя на это, не стараться начинает, а цену ещё выше поднимает — раз конкуренции всё равно нет, все равно все покупают китайское, но дорогое. Гражданина? Так он теперь за ту же хрень платит на четверть больше. Кого?
А защитили мы, граждане, саму идею. Идею правильного выбора. Когда выбирать, в сущности, не из чего. Это и есть высшая форма заботы. Когда тебя так любят, что вообще отменяют твою головную боль. Вместе с головой. Гильотиной, как говорится, по шее. Зато — по-нашему.
Вот, граждане, наблюдаю я за нашей жизнью. Человек – существо принципиальное. Весь из себя принцип, как скала. Стоит на своём: «Суверенитет! Независимость! Самобытность!» Весь горит, как факел на Майдане. И вроде бы всё ясно: где он, а где внешнее управление. Как говорится, два сапога – пара, но из разных пар, и один всё время ногой в живот толкает.
И вот этот самый человек, наш принципиальный товарищ, эксперт, так сказать, по суверенитету и прочей независимости, выступает. С умным видом. И говорит: «А что, собственно? Внешнее управление – это не самый худший вариант».
Я слушаю и думаю: гениально. Просто гениальная мысль. Всю жизнь бороться с ветряными мельницами, а потом вдруг предложить ветряной мельнице: «Знаешь что, милая? Давай-ка ты мной покрути. Аккуратненько. Я, может, даже заскриплю для антуража».
Вопрос, конечно, возникает. А что это за управление такое, которое не самое худшее? По сравнению с чем? С тем, что ты сам собой управляешь? Так это, извините, уже не управление, а бардак получается. Самый что ни на есть внутренний.
И понимаешь всю глубину замысла. Это ж надо было так над собой поработать, так внутренне эволюционировать, чтобы прийти к простой, как мычание, истине: лучше уж пусть кто-то со стороны, по уму, покомандует. А то мы тут сами, знаете ли… сами.
И стоит этот мыслитель, и не краснеет. Потому что это не предательство идеи. Это, граждане, новая идея! Старая сломалась, новая – вот она, родимая. Внешняя. Как запасное колесо. Только ставишь его не вместо спущенного, а вместо руля. И едешь. Куда повернут.
Абсурд? Ещё какой. Но в этом и есть наша жизнь. Когда внутренний голос устаёт орать про независимость и вдруг предлагает: «А давай я замолчу, а ты позови кого-нибудь построже. Со стороны». И человек соглашается. Потому что жить-то надо. Под управлением. Лишь бы не самым худшим.
Вот смотришь на это всё, граждане, и думаешь. Жизнь, она, конечно, штука сложная. Но есть в ней профессии, которые эту сложность доводят до такого абсурда, что уже и не поймёшь — где работа, а где наказание. Вот взять, к примеру, дипломата. Человек, в теории, должен миры заключать, договоры подписывать, историю вершить. А на практике? На практике он сидит в Женеве, в отеле, у окна, и ждёт. Просто ждёт. Как зритель в плохом театре, который уже и сюжет потерял, и актёров не различает, но уйти нельзя — вдруг в финале что-то произойдёт? Хотя все уже давно поняли, что финал будет один: занавес закроют, свет включат, и пойдут все ужинать.
И сидят они там, товарищи, эти европейские делегации. Чай пьют. В телефоне листают. На швейцарские часы за окном смотрят — точные, чёртовы аппараты, каждую секунду отмеряющие эту великую тщету. И главный вопрос у них уже не «Как мир установить?», а «Когда, наконец, объявят, что можно расходиться?». Чтобы с чистой совестью сказать: «Мы участвовали. Мы ждали. Мы дождались».
Потому что суть современной высокой политики, я вам скажу, свелась к священному ритуалу ожидания окончания процесса. Приехал, отметился, сел в кресло — и жди, когда кончится то, что по умолчанию не имеет ни начала, ни конца. Это вам не переговоры. Это — медитация на тему бесполезности. Искусство быть статистом в спектакле, где даже режиссёр давно вышел покурить и не вернулся.
И вот сидит такой человек, важный, в галстуке, с папкой. В папке — бумаги о судьбах континентов. А в голове — одна мысль, простая, как мычание: «Господи, хоть бы кофе-брейк пораньше объявили». И в этом, наверное, и есть главный дипломатический прорыв нашего времени. Все научились терпеливо ждать финальных титров, абсолютно точно зная, что в них будет написано одно: «Никакие животные при съёмке не пострадали. А больше никто и ничего».
Вот жизнь, граждане. Сидит человек. Назначенный. Назначенный человек — это особая статья. Он не избран, не выдвинут, не пророс из народных масс. Его назначили. Как табуретку на кухню. Поставили — и сиди. И вот сидит такой назначенный товарищ на своём табурете, в своём, с позволения сказать, кабинете, и смотрит он на карту. А на карте у него — кусочек. Ну, кусочек и кусочек. Не шибко большой. Можно даже сказать, скромный такой кусочек. И вот, глядя на этот свой скромный кусочек, он берёт микрофон и объявляет на всю страну, а может, и на весь мир, что огромная, понимаете ли, страна, которая в сто раз больше его кусочка, — обречена. Нет у неё будущего! Колосс на глиняных ногах! Всё, приехали, финиш, капут!
И сидишь ты, слушаешь это, и думаешь. Думаешь: мужик-то, вроде, не дурак. Говорит уверенно. Солидно так, с надрывом. Но тут взгляд соскальзывает с его лица на ту самую карту за его спиной. И видишь ты этот самый его кусочек, который он контролирует. Ну, контролирует… Называет своим. И возникает вопрос, граждане. Риторический, едрёна вошь, вопрос. Если ты такой прозорливый, если ты видишь обречённость за тридевять земель, то скажи мне, какого хрена ты не видишь, что твой собственный, родной, назначенный табурет шатается? Может, обречённость она, как грипп, всегда начинается с соседа? А свой насморк — это так, ерунда, сам пройдёт. Пока не пройдёт вместе с табуретом. И с назначением.
Жизнь, товарищи, она такая штука, что постоянно подкидывает сюжеты, до которых ни один сатирик не додумается. Вот смотришь на мировую арену — и понимаешь: пьеса пишется абсурдистами, ставится циниками, а главные роли исполняют пациенты.
Объявляется, например, саммит. Тема благородная — защита суверенитета и территориальной целостности. Организатор — страна, которая в данный момент суверенитет и целостность соседа кроит, как заскорузлый портной дешёвый костюм. Ножницы в одной руке, а другой — приглашения рассылает: «Господа, арабские государства! Давайте обсудим, как священны границы! Только, чур, не смотреть туда, где я сейчас работаю! Это частный проект!»
И ведь приедут. Сядут за круглый стол. Будут говорить о принципах. Будут пить кофе. Будут фотографироваться для истории. А история, она, как та старуха с косой, стоит за дверью и тихо ржёт. Потому что понимает: главный принцип — это чтобы принципы были у всех разные. У кого-то принцип — не отдавать чужое. А у кого-то принцип — забрать, а потом собрать конференцию о том, как это нехорошо — забирать.
И вот сидят уважаемые люди, главы государств, и один из них, хозяин, с умным видом вещает о неприкосновенности границ. А сам думает: «Граница — это не линия на карте. Граница — это процесс. Постоянное движение вперёд. Расширение горизонта, так сказать». И все кивают. Потому что все в душе немного империалисты. Просто не у всех хватает наглости это оформить в виде саммита.
Кончается всё, как обычно, коммюнике. Толстая бумага, громкие слова. «Уважать… соблюдать… поддерживать…» А потом все разъезжаются. Кто-то — в свой целый и суверенный дворец. А кто-то — продолжать свою суверенную спецоперацию по сбору соседних суверенитетов в свою суверенную коллекцию.
И остаётся после них только вопрос, висящий в воздухе, как запах дешёвого одеколона после плохого парикмахера: а не собраться ли нам на следующей неделе, чтобы обсудить, скажем, тему милосердия? Например, под председательством палача. У него, я слышал, огромный практический опыт.
Подвезли, граждане, шкалу. Статус москвича по доходу. Ищем себя и друзей. Как будто жизнь — это огромный школьный журнал, а ты всё время в ожидании: вызовут к доске, поставят оценку. Только оценка эта — не за знание жизни, а за умение её продать. И вот сидишь, листаешь эту градацию: от «едва сводит концы» до «концы уже не помнит, где их сводить». Ищешь свою строчку. А её нет. То ли доход такой мизерный, что его в графу не втиснуть, то ли такой астрономический, что для него отдельную шкалу в другом измерении чертят. И понимаешь, что ты не человек, ты — промежуточный итог. Не личность, а ежемесячный платёж. Не судьба, а кредитная история.
И начинаешь вспоминать друзей. Вася, например. По шкале он должен быть где-то между «ипотека» и «новый айфон в кредит». Но я-то помню, как он в студенчестве последнюю тысячу на троих делил, и это было счастье, которое в шкалу не впишешь. А Петрович, который, по всем статьям, должен висеть внизу, в районе «коммуналка — подвиг», — он самый свободный человек из всех, кого я знаю. Ему на эту шкалу просто плевать. Его статус — «не участвует». И он, чёрт возьми, счастлив!
Вот и вся философия. Собрали нас, живых людей, с нашими радостями, глупостями, любовью и тоской по чему-то большему, — и впихнули в узкую колонку цифр. И главный вопрос теперь не «кто я?», а «на каком я уровне?». Как в лифте. Только едешь ты не вверх, а вниз. И с каждым этажом от тебя что-то отваливается: мечты, принципы, старые друзья... Остаётся голый, чистый, публичный доход. И ты смотришь на эту шкалу и думаешь: «Боже, и это всё?». А она тебе в ответ: «Да, товарищ. Всё. А теперь — ищи себя. И не забудь подписаться».
Вот смотрю я новости. Самолёт. Японский. У него там, понимаешь, какая-то загвоздка в системе. Не смертельно, но неприятно. Как зуб ноет. И летит он себе над Аляской. А до России — рукой подать. Аэродромы есть. Места много. Посадился бы, товарищи, починился и полетел дальше. Ан нет!
Он разворачивается. И шестичасовой путь через океан, с этим ноющим зубом, обратно в Японию кажется ему более разумным вариантом. Более безопасным.
И я думаю: вот она, высшая математика риска. Когда вероятность технического коллапса над Тихим океаном умножаешь на единицу, а вероятность приземления в конкретном месте возводишь в такую степень, что проще океан пересечь.
Экипаж, видимо, собрался, посовещался. Капитан говорит: «Так, граждане. Вариант первый: садимся там, через час будем пить чай, а завтра, с исправной машиной, — дома. Вариант второй: шесть часов трясёмся над бездной, молимся всем богам, но зато — минус одна потенциальная головная боль неавиационного характера». И голосование, я уверен, было единогласным.
Потому что есть поломки, которые чинят механики. А есть такие, где потом месяц объясняешь, почему у тебя в багажнике лежала книга про орнитологию, и почему стюардесса на прощание махнула платочком. И почему ты, в конце концов, такой красивый и летишь.
И самолёт, как умный пёс, который наступил на колючку, предпочёл хромать шесть тысяч километров до своего родного ветеринара, лишь бы пройти мимо той будки, где ему в прошлый раз поставили диагноз «иностранный агент» и вырвали три здоровых зуба для экспертизы.
Вот и вся философия. Когда обратный путь через океан с неисправностью выглядит не как подвиг, а как простая, бытовая, житейская осторожность. Как надевание калош в солнечный день. Мало ли что.
Граждане! Жизнь — она такая штука, что иногда надо не приказывать, а рассчитывать. Это высший пилотаж управления. Вот, например, человек может сказать жене: «Я рассчитываю, что ты уже продолжила мыть посуду». И стоит, ждёт. А она смотрит на него, как на икону, и думает: «Интересно, а когда он это успел мне сказать? Или я опять будущее пропустила?» Но она же не дура, она понимает — это не просьба, это уже свершившийся факт, отнесённый в завтрашний день. И она, скрепя сердце, идёт к раковине, чувствуя себя немного виноватой за то, что ещё не сделала того, о чём её только что в будущем попросили.
Так и в большой политике, товарищи. Не будешь же ты командовать: «А ну, сделайте мне тут технологический прорыв к четвергу!» Это же не сантехника, её не прикрутишь. Тут надо с достоинством заявить: «Я рассчитываю, что Агентство уже продолжило способствовать развитию». И всё. Тишина. А в тишине этой слышно, как где-то там, в стратегических кабинетах, народ вскакивает, хватается за голову и кричит: «Блять! А мы что, уже должны были продолжить? Кажется, мы опять отстали от графика… от графика, который нам только что прислали из будущего! Бежим способствовать!»
И побегут. Потому что когда президент рассчитывает — это уже не прогноз. Это диагноз. И лечить его надо срочным выполнением. Жизнь, если вдуматься, вообще состоит из сплошных отчётов о том, что мы уже якобы сделали. Главное — вовремя получить задание. А лучше — уже после того, как его выполнил. Вот она, формула успеха.
