Граждане! Нас предупредили о подорожании суши. Товарищи! Суши и роллы. Я понимаю — рис подорожал. Рыба подорожала. Водоросли нори, имбирь, васаби… Всё подорожало. Жизнь вообще дорожает. Это нормально. Но меня берёт другой вопрос.
Вот сидит человек. Не японец. В лучшем случае — из Подмосковья. Сидит, заворачивает в водоросли наш, отечественный, краснодарский рис, нашу, каспийскую, условно говоря, рыбу. И делает он это не палочками, а руками. И думает он при этом не о сакуре, а о том, чтобы икра масаго не рассыпалась. И вот этот продукт, этот симбиоз нашей реальности и их эстетики — почему он зависит от курса доллара?
Получается философия. Глубокая. Японская мудрость гласит: чтобы сделать суши, нужны свежая рыба, острый нож и спокойный ум. Наша реальность поправляет: чтобы суши *продать*, нужны свежая рыба, острый нож, спокойный ум и стабильный курс американской валюты. А иначе — спокойный ум быстро кончается.
Приходишь в суши-бар. А тебе: «Извините, «Филадельфия» подорожала на двадцать пять процентов». И ты стоишь, смотришь на эти аккуратные рулетики и думаешь: «Дорогой мой рулетик… Откуда в тебе двадцать пять процентов? Ты что, четверть пути до Японии проплыл? Или у тебя четверть икры — настоящая, а остальное — имитация? Или ты, блин, на четверть думаешь о долларе, пока лежишь на моей тарелке?»
Жизнь устроена хитро. Раньше икра была на бутербродах. Теперь она в роллах. И от этого стала глобальнее. Раньше от доллара зависела поездка за границу. Потом — покупка телевизора. Теперь — поедание риса с рыбой, завернутого в водоросль. Прогресс. С каждым годом доллар всё ближе к нашему желудку. Скоро, глядишь, и борщ от него зависеть начнёт. Скажут: «Извините, свёкла подорожала. На мировом рынке свёклы паника. Курс упал».
Так что ешьте, граждане, пока недорого. Ешьте суши. Размышляйте о вечном. О хрупкости бытия. О том, что всё течёт, всё меняется. И курс — особенно. А главное — помните: настоящее японское блюдо — то, после которого думаешь не о сытости, а о том, где разменять валюту, чтобы за него рассчитаться. Вот такая, понимаешь, дзен-буддистская притча с доставкой на дом.
Граждане! Приходит человек к врачу. Жалуется: то не выспался, то переспал, голова чугунная, жизнь в тумане. В общем, классика. «Как определить, — спрашивает, — оптимальное количество часов сна? По науке?»
Врач, товарищи, смотрит на него умными глазами и говорит: «Забудьте про науку. Есть народный метод, проверенный. Ставьте будильник на разное время. Понедельно. Проснётесь — анализируйте самочувствие. Записывайте. Через месяц-другой картина прояснится».
Человек, естественно, обрадовался. Наконец-то точность, подход, система! Не какой-то там «поспи — и всё пройдёт».
Пришёл домой. Начал эксперимент. Первая неделя: встаёт в пять утра. Ходит как зомби, на работе засыпает в туалете, вечером на жене срывается. Записывает в блокнотик: «Пять часов — не вариант. Ощущение, что жизнь — это длинный, плохо снятый кошмар».
Вторая неделя: в семь. Немного лучше. Но к обеду всё равно тянет на диван, а к дивану — подушка, а к подушке — одеяло. Записывает: «Семь часов. Есть проблески сознания. Но мир всё ещё кажется глупой и необязательной штукой».
Третья неделя: в девять! Проспал, на работу опоздал, начальник орал. Но зато бодр! Глаза горят, идеи лезут, хоть горы сворачивай. Правда, горы все уже к пяти часам вечера кто-то свернул без него. Записывает: «Девять часов. Оптимизм есть, работы нет».
И так далее, граждане. Месяц он мучился. Два месяца. Жена уже спать в другую комнату ушла, собака, когда он будильник заводил, под кровать пряталась. Блокнотик исписал. Графики нарисовал. Кривую самочувствия вывел!
Приходит снова к врачу. Сияет. Толстую папку на стол кладёт. «Доктор, — говорит, — я всё выяснил! Методом тыка, наблюдения и страданий! Оптимальное количество сна для меня — восемь часов пятнадцать минут! Вот график, вот выводы!»
Врач листает папку, кивает. Молодец, говорит. Настоящий исследователь. А потом спрашивает: «И как вы себя чувствуете теперь, после всех этих экспериментов?»
Человек задумывается. А чувствует он себя, товарищи, как выжатый, перекошенный и хронически невыспавшийся овощ. Потому что два месяца он не спал, а ставил на себе опыты.
«Знаете что, — говорит врач, закрывая папку. — А может, вам просто надо выспаться? Без будильников. Без блокнотиков. Просто спать».
Вот, граждане, жизнь. Человек решил снять красоту. Не просто красоту, а красоту вдвоём, на фоне заката, в танце. Всё продумано: ракурс, чтобы вид был, поза, чтобы грация была, музыка в наушниках, чтобы чувство было. Весь мир должен обзавидоваться этой гармонии, этой любви, этой картинке из рекламы дорогого йогурта.
Ставит телефон на камень, нажимает запись. Начинается танец. Два тела — одно целое. Ветер развивает шарф. Солнце садится ровно в просвет между головами. Идеально. Почти готовая открытка.
И тут, товарищи, появляется Она. Уличная кошка. Не просто кошка, а личность. Смотрит на эту пару, на этот пафос, на эти выверенные па. И, видимо, думает: «Ну что за ерунда? Где драма? Где сюжет? Где главный герой?»
И начинает своё. Не входит в кадр, нет. Она врывается. Как Чарли Чаплин в серьёзное кино. Проходит между танцующими ногами, брезгливо оглядывая их. Садится ровно перед объективом, загораживая весь этот чёртов закат и всю эту человеческую нежность. И начинает вылизывать под хвостом. С чувством, с толком, с расстановкой. Это не помеха. Это — передний план. Это — живая жизнь, ворвавшаяся в постановочную херню.
А пара-то танцует! Не остановиться же! План же! Красота же! Они делают пируэт вокруг кошки, как два павлина вокруг памятника. А памятник — нерушим. Он знает своё дело.
И вот потом они смотрят запись. Вместо романтического клипа — документальный фильм о том, как два человека с глупыми лицами пляшут вокруг царственной особы, занятой своими насущными гигиеническими процедурами. И весь интернет ржёт не над их танцем, а над философским спокойствием кошки, которая взяла и назначила себя режиссёром-постановщиком этой жалкой человеческой пьесы.
Вот и весь вопрос. Мы думаем, что мы режиссёры своей жизни, выстраиваем кадр, свет, музыку. А жизнь, она, как уличная кошка, всегда найдёт, куда влезть своим задом в кадр и сделать из твоего высокого искусства наглядное пособие по абсурду. И это, заметьте, будет куда интереснее. Потому что правда. Потому что не по плану.
Граждане. Человек на войне. Что для него самое страшное? Ну, ясно что – смерть. Своя, сослуживца, первого встречного. Всё. Больше страшного ничего нет. Только смерть. Всё остальное – ерунда. Пустяки. Суета.
Вот сидишь ты в окопе, товарищи. Над тобой свистят штуки, которые, извините, посланы на хер, чтобы тебя не стало. Земля дрожит. Воздух кончился. И ты думаешь: «Вот он. Пиковый момент. Больше страшно не будет. Потому что либо конец, либо я уже всё видел».
А жизнь, она, сволочь, хитрая. Она тебе тут же и подсовывает: «А вот и нет, дорогой. Не угадал».
И вот, в этот самый апокалиптический пейзаж, когда, кажется, сам чёрт в каске от тебя отворачивается, подползает связной. Весь серый от пыли, глаза безумные. И не «Командир, у них фланг!» или «Командир, нас окружают!». Нет. Он шепчет, как пароль на той стороне света: «Командир… С вами хочет поговорить… Товарищ Полковник. По закрытой связи. По поводу отчётности за июль. Вы, говорит, графу 7Б заполнили не по форме».
И вот ты, граждане, сидишь. В одной руке – рация, из которой несётся эта самая бессмертная душа товарища полковника, требующая немедленно доложить, почему в ведомости на горючее не проставлены печати в трёх экземплярах. А в другой руке – автомат. Потому что с той стороны высунулся шлем, и в нём, ясное дело, не бухгалтер.
И ты понимаешь. Вот он. Самый тяжёлый момент. Когда нужно выбрать. Либо прервать этого ценного кадрового офицера, который в пятистах километрах от тебя бьётся за правильность заполнения таблицы, и начать отстреливаться. Либо вежливо сказать: «Слушаюсь, товарищ полковник. Сейчас исправлю», – и получить пулю в лоб, не отчитавшись по графе 7Б.
Вот такая дилемма, граждане. Между жизнью и отчётностью. И знаете, что обиднее всего? Что если выберешь жизнь и не отчитаешься – тебя всё равно найдут. И спросят. Уже посмертно. За несвоевременное предоставление сведений.
Граждане! Самолёт с нашей делегацией, летевший из Женевы, благополучно пересек границу России. Это радует. Пограничная служба, как и положено, встретила его по полному протоколу. С огоньками, с сопровождением. Проявила бдительность.
А бдительность, товарищи, была проявлена вот на каком основании. Пока самолёт летел, делегация внутри него продолжала заседать. Обсуждала. Спорила. Искала консенсусы, формулировки и пути деэскалации. В общем, вела себя как на переговорах. Только уже над Воронежем.
А наземные службы, они же не в салоне сидят. Они смотрят на экраны. Видят: летит объект. Внутри объекта — активность. Жесты, мимика, явное повышение температуры дискуссии. Один вскакивает, другой стучит кулаком по столу, третий демонстративно отворачивается к иллюминатору.
Ну, граждане, что прикажете думать? Для пограничника, человека дела, любая нестандартная активность на борту — это угроза. А тут — целый спектакль. Крики: «Вы что, это неприемлемо!» — это же явно не про чай без сахара. Фраза: «Мы ни при каких условиях!..» — обрывается. Явная подготовка к теракту!
Вот они и встретили. По-серьёзному. Чтобы на нашей земле, сразу после границы, все эти «неприемлемые условия» и «жёсткие принципы» остались там же, в воздухе. На земле у нас, знаете ли, свои принципы. Главный из которых: долетели — и слава богу. А всё остальное — потом разберём. За столом. Но уже не переговорным. А нормальным, деревянным. За которым сидят не делегаты, а мужики. Которые всё это, между прочим, и оплачивают. Вот это и есть настоящая, финальная граница любого обсуждения.
Жизнь, товарищи, — она такая штука, которая постоянно подкидывает сюжеты, до которых ни один сатирик не додумается. Вот смотрите. Происходит в одном городе стрельба. Неприятная история. Раненые, паника, «неизвестные» скрылись. Классика. Полиция, понятное дело, ищет. Ищет этих «неизвестных». А они, представьте себе, не скрываются! Сидят, курят в соседнем дворе и… сами звонят в полицию. Голос дрожащий, полный гражданской боли: «Алло, участок? Здесь только что стреляли! Неизвестные! Людей покалечили! Приезжайте скорее, мы тут как раз, свидетели, всё покажем!»
И вот приезжает наряд. А им навстречу — группа бледных, но сознательных граждан. Машут руками: «Вон там, товарищ лейтенант, они побежали! А мы тут, мы пострадавшие, мы всё видели!» И в глазах — неподдельный ужас. Ужас человека, который только что увидел… самого себя со стороны.
В этом, понимаете, весь фокус. Раньше преступник скрывался. Это была его работа — скрываться. А теперь его работа — стать главным пострадавшим. Занять место жертвы, пока оно вакантно! Опередить настоящих пострадавших! Замести следы? Ерунда. Главное — замести себя из списка подозреваемых и вписаться в список жертв. Одним звонком.
И стоишь ты такой, смотришь на эту картину, и думаешь: а кто, собственно, тут «неизвестные»? Те, кто стрелял? Или те, кто теперь с искренним возмущением об этом рассказывает? Граница стёрлась. Преступник и жертва — одно лицо. И в протоколе он будет идти как «очевидец, оказавший помощь следствию». А может, и компенсацию получит за моральный ущерб. За те нервы, которые он сам же себе и потрепал.
Вот и выходит, что самый надёжный способ избежать наказания — это самому заявить о преступлении. Громче всех. Первым. Искренне возмущаясь тем ужасом, который ты только что устроил. Главное — самому поверить в эту роль. А когда сам веришь, тебе и все поверят.
Жизнь, она ведь не абсурдна. Она — инструкция. Инструкция по выживанию в мире, где самый правильный поступок после того, как ты натворил дел, — это с чувством, с толком, с расстановкой позвонить и на себя же пожаловаться. Как говорится, если ты не знаешь, кто «неизвестный», — значит, это ты. Но лучше, чтобы об этом узнали от тебя.
Вот, граждане, жизнь. Человек сел в трамвай. Сел. Прислонился к стеклу. Подумал о своём. О вечном. О том, что проезд надо оплатить. И оплатил. Встал, подошёл к терминалу, приложил карту. Чик. Всё. Формальность соблюдена. Душа спокойна. Можно снова сесть и продолжить думать. О том, куда едешь. И зачем.
Но нет. Жизнь, она, понимаете, сложнее. Сидит там, в углу, блюститель порядка. Служба. Контроль. Его дело — следить, чтобы никто не проехал зайцем. А заяц — он хитрый. Он может сначала сесть, а потом встать и оплатить. Это что? Это провокация! Это вызов системе! Это покушение на основы! На святое! На кассу!
И начинается. Не диалог, нет. Диалог — это когда двое. А тут — монолог с элементами рукопашной. Сначала угроза штрафом. Ну, классика. Потом — спор. А спор с представителем власти — это уже неуважение. А за неуважение — полагается удар головой. Ну, для затравки. Чтобы понял, с кем имеет дело. А чтобы понял окончательно — обещание вырвать кадык. Кадык, граждане! Орган! Часть тела! Не билет же, в конце концов, вырвать!
И вот он, человек, которого вывели на улицу, чтобы остудить пыл. А его пыл только разгорелся. На свежем воздухе. И она его, понимаете, добивает. Не штрафом. Нет. Кулаком. Несколько раз. По всем статьям. И по кадыку, наверное, метила, но не попала. Служба есть служба.
И сидит теперь этот человек, наверное, дома. Синяк подводит. И думает. Не о вечном уже. А о том, как он вошёл в трамвай, сел, а потом встал и оплатил проезд. И за что, собственно? За что били-то? За то, что сел? Или за то, что встал? Или за то, что между сидением и вставанием возникла пауза, которую бдительный служащий трамвайного хозяйства счёл враждебной и подлежащей физическому уничтожению?
Вот и вся система, товарищи. Один должен следить, чтобы все платили. А другой — чтобы все сидели ровно и не дёргались без команды. А то, не дай бог, встанешь, чтобы заплатить — и лишишься кадыка. Понимаете, в чём вопрос? Порядок должен быть. Но когда за порядком следят с таким остервенением, что готовы горло перегрызть за малейшее движение — это уже не порядок. Это натуральный отбор в трамвае номер шесть. Выживает не тот, кто оплатил. А тот, кто сидит тише воды и ниже травы. И кадык цел.
Вот смотрю я на гражданина. Сидит в кафе, лицо в телефоне, пальцы мелькают — занят человек. Максимально занят. Общается, вероятно, с миром. Цитирует, спорит, ставит смайлики. Интеллектуальная работа.
Подходит к нему официант, говорит: «У нас сегодня куриный бульон, очень наваристый, с вермишелью. Как падежный».
Гражданин отрывает взгляд от экрана. Лицо озадаченное. «Падежный?» — переспрашивает. «Ну да, — кивает официант, — на том самом бульоне».
Вижу, как в глазах у человека включается процессор. Он не слышит слово «падежный». Он его не понимает. Для него это термин из неизвестного протокола. Он мгновенно тыкает в телефон, открывает поиск. Ищет значение. «Падеж… Падеж скота… Массовая гибель…»
Смотрит на официанта с ужасом и торжеством первооткрывателя. «Так вы, значит, из дохлых кур суп варите?! Это же скандал! Я сейчас пост напишу!»
Официант смотрит на него, как на дурака. Спокойно так. «Гражданин, — говорит. — Это не «падеж». Это «па-ДЕЖ-ный». С ударением на «е». От слова «дЕжа». Тесто. Бульон, на котором тесто раньше ставили. Крепкий. Наваристый. Понимаете?»
Человек замирает. Его мир, только что готовый взорваться от правды о курином заговоре, вдруг сдувается. Он сидит с телефоном, в котором уже готов твит про павший скот, и понимает, что он не просто ошибся. Он пролетел мимо жизни на такой скорости, что перестал различать смерть от наваристого супа.
Вот и весь максимальный уровень. Когда ты настолько занят поиском смыслов в интернете, что забываешь смысл слов из собственного, блин, языка. Из кухни. Из жизни. Сидишь и ищешь в Википедии, что такое «хлеб», а сам уже три года как не ешь.
Граждане! Жизнь – это переговоры. Утром с женой – о кофе. Днём с начальником – о зарплате. Вечером с котом – о том, кто кого кормит. Всё время что-то обсуждаем, урегулируем, приходим к консенсусу. А потом тебя спрашивают: «Ну и к чему пришли?» И ты такой, с умным лицом, отвечаешь: «Мы провели содержательный и конструктивный диалог. Позиции были донесены. Дальнейшие шаги будут определены по соответствующим каналам».
Человек! Ты же сам себя слышишь? Ты восемь часов сидел, пил воду, перекладывал бумажки, хмурил брови, говорил «неприемлемо», вставлял «категорически». А в итоге – «провели диалог». Это как потратить сутки на приготовление борща, а на вопрос «Ну как?» – развести руками и сказать: «Мы успешно протестировали взаимодействие ножа с капустой. Кастрюля задействована. Огонь применён. Вкусовые итоги будут объявлены уполномоченными ртами в соответствующее время».
И вот смотришь на этого дипломата. Сидит, такой, весь из себя важный, в галстуке. Потратил уйму сил и нервов, чтобы в конце концов сформулировать мысль, которую можно уложить в три слова: «Поговорили. Ни о чём. Разошлись». Но нет, товарищи! Так нельзя! Надо, чтобы звучало! Чтобы каждый чувствовал свою причастность к великому процессу под названием «ничего не решить, но выглядеть занято».
Вот и получается, что главный итог любых переговоров – это не мир, не война и не правда. Главный итог – это красивая фраза, после которой всем хочется пойти и выпить. Потому что понятно всё. Абсолютно всё. Ни хрена не сдвинулось. Но сказано – с достоинством.
Граждане! Жизнь ставит перед нами вопросы. Вот, к примеру, человек. Идёт он по улице. Ноги, руки, голова. Всё на месте. Но скорость – как у черепахи в час пик. Особенно если он после работы, с сумкой, а в сумке – картошка. И думает человек: «Эх, вот бы резвости добавить!»
И тут он видит – другие граждане, на колёсах. И у них не просто колёса. У них выхлопные трубы, а в трубах – пропеллеры. Маленькие такие, вертятся от выхлопа. И товарищ думает: «Гениально! Выхлоп есть у каждого – это факт. Значит, и пропеллеру есть от чего крутиться. Значит, и резвость добавится».
И прикручивает он себе к спине, простите, к заднице, банку Carazon. А к банке – пропеллер. Ждёт. Жизнь идёт. Выхлоп, как и у всех, присутствует. Пропеллер, в теории, должен крутиться, создавая реактивную тягу. А резвости – ноль. Стоит человек, как вкопанный, и думает: «Почему? В чём загвоздка?»
А загвоздка, граждане, в подходе! Смешали биологию с техникой, как селёдку с вареньем. К технике – подход технический: поставил пропеллер – получи тягу. А к себе-то, к человеку, подход остался биологический: стоит и ждёт, когда его с места реактивной струёй сдвинет. Непорядок!
Надо было подходить комплексно! Если уж пропеллер к заднице прикрутил, то и себя надо было соответствующим образом настроить. Не просто стоять, а создать встречный поток! Начать, например, орать что есть мочи в противоположную сторону. Или руками отмахиваться от себя, как от дурного сна. Чтобы была синхронизация. Чтобы биология с техникой за одну верёвку тянули.
А он стоит. Молчит. Ждёт, когда техника за него жизнь проживёт. Так не бывает, товарищи! Пропеллер пропеллером, но и самому хоть немного вертеться надо. Иначе какой смысл? И звук, кстати, на это не влияет. Только на соседей.
