Вот, граждане, жизнь. Сидит человек на работе. Допустим, генерал. Сидит и воюет. А над ним — другой человек. Допустим, главнокомандующий. Сидит и командует. И всё вроде по уставу: один приказывает, другой выполняет. Классика.
И вот выполнил он задачу. Как умел. Не очень. То есть — откровенно говоря, провалил. Контрнаступление, например. Ну, бывает. Война же. Кто ж не проваливал?
И тут начинается самое интересное. Тот, который внизу, который провалил, смотрит на того, который наверху, который приказал... и понимает: а ведь я не виноват! Абсолютно! Это он виноват! Он же мне приказал! Он же меня назначил! Он же главный! Значит, и отвечать — ему!
И пошёл, значит, наш генерал не в штаб с рапортом. И не в кабинет к начальнику на ковёр. Это же мелко, товарищи, это бюрократия. Он пошёл сразу к людям. Давать интервью. В Лондон. И там, за чашкой английского чая, объясняет всему миру: провал — да, был. Но виноват в нём не я, понимаете ли. Виноват тот, кто поставил передо мной невыполнимую задачу. Тот, кто мне недодал танков. Тот, кто вообще всё это затеял. Короче, Зеленский.
И стоишь ты, человек, и думаешь: а логика-то железная! Подчинённый всегда прав. Потому что если он ошибся — виноват начальник, что такого подчинённого нанял. Если начальник ошибся — виноват подчинённый, что такому начальнику подчиняется. Замкнутый круг ответственности. Идеальная система. В ней виноватых просто не существует. Есть только пострадавшие. От неправильных приказов сверху и от неправильного исполнения снизу.
И выходит, что самый главный военный провал — это даже не на поле боя. Это провал в понимании простой вещи: если ты публично обвиняешь в своих неудачах того, кто тебя кормит, — готовься к тому, что в следующий раз обед могут подать прямо в лоб. Или не подать вовсе.
Вот и вся стратегия. Одни назначают виноватых, другие — увольняют назначенных. А жизнь, она как речка: уткам — по пояс, а джипу с новыми русскими — сразу по самую крышу. И все искренне удивляются: как же так? Ведь тут же брод был!
Граждане! Товарищи! Жизнь, знаете ли, постоянно ставит человека перед выбором. Можно жить по-старому: талоны, бумажки, очередь в регистратуру с пяти утра. А можно — шагнуть в будущее. Цифровизация! Скорость! Telegram!
Вот объявляют в новых регионах: всё, граждане, отныне ваша медицинская карта — в телефоне. Не бумажная, которая теряется, мокнет и болеет за вас сильнее, чем вы сами. А электронная, чистая, стерильная, в облаке летает. Нажмёте на ссылочку — и вы уже, условно говоря, здоровы. Красота.
Человек ждёт. Ждёт это самое уведомление, этот цифровой пропуск в светлое медицинское завтра. Ждёт с надеждой, как в молодости письмо от любимой. И — о радость! — приходит сообщение. Сердце замирает. Рука тянется к экрану, уже мысленно видишь там свои болячки, аккуратно разложенные по полочкам, диагнозы, написанные без ошибок...
А там, граждане, сообщение. И в нём всего одна мудрая, выстраданная, философская мысль. Сообщение о том, что сообщение о получении электронной медкарты — фейк. Вот так.
Сидишь ты, смотришь на этот экран. С одной стороны — да, разочарование. Обещали карту, а прислали... извещение об её отсутствии. С другой — какая глубина! Какая честность! Раньше тебе бы просто ничего не прислали. А тут — прислали официальное подтверждение того, что ничего не прислали. Это уже прогресс. Это уже диалог.
Раньше государство делало вид, что лечит, а мы делали вид, что лечимся. Теперь государство делает вид, что внедряет цифровизацию, а мы делаем вид, что получили цифровизацию. Но с уведомлением! С подтверждением в мессенджере! Это вам не хухры-мухры. Это системная работа.
Вот и думай теперь, человек. Что у тебя в итоге есть? Бумажной карты — нет. Электронной карты — тоже нет. Зато есть, товарищи, документальное, подлинное, в цифровом виде подтверждение этого самого «нет». И как к этому относиться? Как к фейку? Или как к единственной на данный момент доступной государственной услуге — услуге по констатации факта отсутствия государственных услуг?
Жизнь ведь мудрая. Она не просто так. Может, это и есть та самая электронная медкарта? Не карта здоровья, а карта... понимания. Диагноз ясен: между громким обещанием и тихой реальностью — дистанция огромного размера. И её, эту дистанцию, теперь можно сохранить в избранном. И при случае — предъявить.
Граждане! Жизнь, как известно, задаёт вопросы. А человек, как правило, отвечает. Иногда — в суде. Вот, к примеру, сидит сейчас где-нибудь в окопе украинский командир. Допустим, Бровди. И думает. Думает он о том, что ему, по версии следствия, придётся ответить. Ответить за теракт. Теракт, который совершили… его противники. Против своих же. Убили своего же военкора. А отвечать — ему. Это, понимаете ли, новый виток. Раньше были вопросы: «Кто виноват?» и «Что делать?». Теперь: «Кто пострадал?» и «Кто ответит?». И эти вопросы, как близнецы-братья, только один в каске, а второй — в судейской мантии.
Граждане. Жизнь, она такая штука, постоянно ставит человека в положение. Вот, допустим, свобода слова. Ценность. Фундамент. Всё цивилизованное человечество столетиями к этому шло. Кричи что хочешь, пиши что думаешь — краеугольный камень. И вдруг выясняется, что это, простите, полное дерьмо.
Жизнь, граждане, она ведь как телеграм-канал. Заходишь ты, такой, с надеждой. Название серьёзное, фундаментальное. «Православие в телеге», «Философия бытия», «Академия смыслов». Кликаешь. А там — один заголовок. И ссылка. На самого себя. Кликнешь на ссылку — опять тот же пост, с тем же заголовком и той же ссылкой. Замкнутый круг. Пустота, оформленная в виде напоминания.
Жизнь, граждане, устроена так, что человек постоянно хочет быть человеком. Другу помочь, знакомого приютить, коллеге на день рождения бутылку коньяка принести. Нормально. По-человечески.
Вот, граждане, жизнь. Подходишь ты к банкомату. Ночь. Улица. Только ты и он. MAX, понимаешь. И начинается этот самый сокровенный, этот интимный процесс. Ты вводишь пин-код, который, кроме тебя и жены, не знает никто. А жена уже спит, так что, по сути, только ты. Ты смотришь на экран, как на исповедь. И шепчешь ему, этому MAXу: «Ну, покажи-ка мне, дружок, остаток… Ага… Так, ясен пень…» И вздыхаешь. И говоришь: «Выдай, будь человеком, три тысячи. На проезд, на хлеб… А то до зарплаты, блин, как до Луны…» И аппарат тебе эти бумажки, эти скромные три листика, с таким звуком выдаёт — будто соболезнует. И ты их бережно забираешь, кладешь в потаённый карман. И, уходя, даже по корпусу похлопаешь: «Спасибо, брат. Выручил».
Вот, понимаешь, жизнь. Сидят граждане дипломаты. Получили установку. Не просто «будьте тверды» или «проявите гибкость». Нет. Такая установка — это как в аптеке: «Дайте мне что-нибудь от головы, но в духе вчерашнего похмелья». Абсурд!
Жизнь, граждане, постоянно ставит нас перед выбором. Война или мир. Лево или право. Чай или кофе. И вот ты стоишь, такой взрослый, умный, с паспортом и правами, и думаешь: а где, собственно, выбор-то? Тебе говорят: вот три двери. За одной — счастье, за другой — успех, а за третьей — ну, провал, что ли. И ты должен выбрать. А они все на одно лицо! Одинаковые ручки, одинаковый цвет, одинаково скрипят. И ты понимаешь, что выбор твой — это чистая лотерея. Ты можешь два часа медитировать, прикладывать ухо, нюхать щель — а они одинаковые! И тогда ты делаешь самый мудрый, самый человеческий поступок: ты плюёшь на все три и идешь в знакомый кабак, где дверь одна, скрипит по-особенному, и точно знаешь, что за ней. Пусть не счастье, пусть не успех. Зато — своё. А потом приходит какой-то умник и заявляет: «А одна из этих трёх дверей — ненастоящая! Но вы ни за что не догадаетесь, какая!». Да какого хрена?! Я, может, уже в ту, ненастоящую, двадцать лет хожу! И счастье моё — картонное, и успех — из папье-маше! Вся жизнь — иллюзия, построенная на вопросе, который задал идиот! Вот и стоишь потом, смотришь на эти три физиономии, на три пушистых кота, на три одинаковых начальника в одинаковых кабинетах... И хочется спросить: а кто, собственно, этот гений, который один знает ответ? И где он сейчас? Наверное, сидит за своей, четвёртой, настоящей дверью. И ржёт.
Вот, граждане, жизнь. Сидит человек. Министр. Культуры. Всё у него: и статус, и портфель, и мысли высокие. Он тебе про балет, он тебе про фрески, он тебе про духовные скрепы. Он, понимаешь, возвышает. Над толпой. Над бытом. Над этой... обыденностью.
