Вот, граждане, жизнь. Человек сидит в своей комнате, один. А на него смотрят сто тысяч человек. Феномен! Раньше, чтобы на тебя сто тысяч смотрели, надо было или упасть в прорубь, или стать начальником. А сейчас – пожалуйста: сидишь, моргаешь, и тебя обожают. Вопрос: кого обожают?
Вот сидит, скажем, товарищ. Нет, не товарищ. Товарищка. Сидит, улыбается. Кожа – как у младенца, только у младенца она своя, а тут – как будто с завода. Глаза – как озёра, губы – как сердечко. И все думают: вот она, настоящая! Современная Венера из интернета! И подписываются, и дарят ей виртуальные букеты, и сердцем стучат. А она им подмигивает своим идеальным, сгенерированным глазом.
И всё бы ничего. Жили бы в этом цифровом раю. Но техника, граждане, она, как наша совесть, – имеет привычку отключаться в самый неподходящий момент. Вот щёлк – и фильтр слетел. Не виноградный, а фильтр-то, который лицо держал.
И показалось лицо. Обычное человеческое лицо. Немного уставшее. Немного прожитое. Совершенно нормальное, между прочим, лицо! Не страшное, не уродливое – просто лицо. Как у всех нас, которые не в мониторе.
И что вы думаете? За минуту сто сорок тысяч человек взяли и отключились. Тихо так. Без скандала. Просто перестали стучать сердцами и дарить букеты. Испарились. Как будто их и не было.
И сидит теперь человек. Один в комнате. Настоящий. И смотрит на настоящий экран, где цифра подписчиков тает, как мороженое на асфальте. И главный вопрос даже не в том, куда делись сто сорок тысяч. Главный вопрос, граждане, в другом: а кто, собственно, только что исчез? Она? Или они?
Вот и получается, что самый прочный брак в наше время – это брак между человеком и нейросетью. А развод – один щелчок. И алиментов не платить. Только вот душа, она, понимаешь, болит. Не у нейросети, конечно. У того, что за ней осталось.
Граждане! Опять новости. Опять переговоры. Опять анонсировали новый раунд. Как в той больнице, понимаете? Лежит пациент в реанимации, дышит через трубку, а вокруг него консилиум. Собрались светила в белых халатах, умные такие. Смотрят на графики, качают головами. «Сложный случай, — говорят, — коллеги. Требует комплексного подхода». И назначают дату следующего консилиума. А потом ещё одного. А больной-то лежит! Ему бы лекарство, ему бы помощь, а ему — протоколы заседаний под подушку кладут.
Так и тут. Всё урегулирование, вся эта геополитика — один сплошной график встреч. Женева отзвенела — готовьтесь к следующей Женеве. Как по расписанию трамвая. «Переговоры прошли, контакты состоялись, позиции обозначены». А война-то не по графику! Она, понимаете ли, между раундами не делает перерыва на кофе-брейк.
И сидят там, товарищи, дипломаты, пьют воду из стаканов, бумажки перекладывают. Сказали «А», теперь надо сказать «Б», но только на следующей встрече, через месяц. А жизнь, обыкновенная человеческая жизнь, требует, чтобы между «А» и «Б» сразу ставили «В» и «Г», а лучше весь алфавит разом, и точка.
Получается, мир — это когда все раунды переговоров окончательно и бесповоротно закончились, а нового раунда анонсировать уже некому и не о чем. А пока анонсируют — это не мир. Это просто антракт. Длинный, кровавый антракт, после которого объявят: «А сейчас, внимание, начинается следующий раунд!». И зрители уже смотрят на это представление без надежды, просто чтобы знать, когда выходить в буфет. Только буфета нет. Одна сплошная сцена. И все мы на ней, между раундами.
Вот, граждане, жизнь. Человек ищет. Ищет работу — нету. Ищет жильё — не находится. Ходит, спрашивает: «Товарищи, где тут у вас социальная поддержка? Где программа?». А ему в ответ: «Программа есть. Но вы не проходите».
И он думает. А думать, товарищи, — это самое опасное, что может позволить себе голодный человек с чемоданом. Он начинает мыслить логически. А логика — вещь беспощадная. Она как бухгалтер в конце квартала.
И приходит он к выводу: чтобы получить от государства гарантированное жильё с ремонтом, регулярное трёхразовое питание, форму по сезону, охрану и трудовую занятость — нужно... стать врагом этого государства. Немножко. Чуть-чуть. Символически. Не убивать, конечно, а так... пригрозить. Где-нибудь в людном месте. Чтобы заметили.
И ведь система — она молодец! Она не подвела! Работает как часы. Не спросила: «Гражданин, а может, вам просто талон на обед?». Нет. Услышала угрозу — и сразу включила весь свой гуманитарный механизм. Суд, психиатры, приговор. Всё чинно, благородно. Психиатры, между прочим, сказали — вменяем. То есть он не сумасшедший. Он просто гениальный стратег. Единственный, кто нашёл лазейку в социальном договоре.
И вот он сидит теперь. На нарах. У него крыша над головой, которая не течёт. У него обед, который приносят. Работа по расписанию. И срок — три года и два месяца стабильности. Мечта любого фрилансера, между нами говоря.
И сидит он и думает: «Вот, наконец-то, государство обо мне позаботилось. Как о родном. Даже срок назначило — чтоб надёжнее, чтоб я не сомневался в завтрашнем дне».
А мы тут, снаружи, ходим свободные. Ищем. Спрашиваем: «Товарищи, а где тут у вас социальная поддержка?». И ведь самое обидное, что ответ мы уже знаем. Просто стесняемся его озвучить в аэропорту.
Ну, граждане, жизнь. Вот живёшь ты, человек, и кажется, всё просто. Полка кривая висит. Ну, подумаешь, событие. Подровнять её, молотком стукнуть разок, гвоздь подогнуть. Дело пяти минут, если не трёх. Но ты же не один живёшь. Ты живёшь с союзником. С лучшим другом. С женой.
И вот ты говоришь: «Солнышко, подержи-ка мне молоток, я тут сейчас…» И произносишь эту фразу, товарищи, как мантру, как пароль в иной, параллельный мир. Мир, где законы физики — это не Ньютон, а какой-то пьяный Кузьмич, который всё перепутал.
Она берёт молоток. А в глазах у неё — не просто желание помочь. Нет. В глазах у неё — вызов. Стратегическое планирование. Она смотрит на эту полку, как полководец на карту местности перед генеральным сражением. Ты уже стучишь, а она тебя останавливает: «Стой! Ты что делаешь? Ты же её только сильнее перекосишь! Надо сначала снять!»
И вот уже полка снята. Лежит. Но теперь видно, что кронштейн старый. «Его тоже надо менять, — говорит она, и в голосе звучат нотки исторической необходимости. — А то опять криво будет». И вот ты уже не с молотком, а с дрелью, высверливаешь новые дыры. А она, как главный инженер проекта, стоит с уровнем. «Левее! Нет, правее! Ой, совсем не туда!»
Щебень, пыль, стружка. Ты уже вспотел, как бульдозер на целине. А она, отряхивая руки, замечает: «А знаешь, пока всё разобрали, стену бы покрасить. А то пятно старое видно». И ты понимаешь, что точка невозврата пройдена. Ты больше не хозяин положения. Ты — рядовой в армии домашнего апокалипсиса, который сам и затеял одной невинной просьбой.
В итоге, товарищи, к вечеру у тебя не полка, а полноценный евроремонт в углу комнаты. Перекрашена стена, поменяны плинтусы, отмыто окно (потому что брызги краски долетели), и ты сидишь на полу, весь в побелке, и пьёшь чай из единственной уцелевшей кружки. А она, довольная, смотрит на свежевыкрашенную стену и говорит: «Вот видишь, как хорошо получилось! А то полка кривая…»
И ты смотришь на эту идеальную, голую, пустую стену. Где нет никакой полки. Потому что про новые кронштейны забыли купить. И думаешь: вот она, великая сила помощи. Просишь молоток — получаешь новую жизнь. И главное….
Вот, граждане, смотришь на жизнь — и диву даёшься. Всё течёт, всё меняется. Империи рушатся, цивилизации сменяют друг друга, учёные там квантовые компьютеры изобретают... А вопрос с гаражом, он, понимаешь, вечный. Как вопрос бытия. Построил ты его в девяносто третьем, из того, что было. Дверь — от шкафа, замок — от сейфа «Урал», который тоже нигде не числился. И живёшь ты с ним. Двадцать лет живёшь. А он — как неопознанный летающий объект. Не в прошлом, не в будущем, а в каком-то своём, параллельном измерении.
И приходишь ты к государству с этим вопросом. Мол, как быть-то? А государство, оно мудрое. Оно с высоты своих тысячелетий на тебя смотрит и говорит: «Товарищ! Мы твою проблему поняли. Глубоко поняли. Мы над ней будем думать. Ещё пятнадцать лет будем думать. А чтобы ты не нервничал — продлим мы срок обдумывания. Ещё на три года. А там, глядишь, или гараж сам рассосётся, или ты. Или мы. В общем, вопрос решится».
И стоишь ты такой, с документами. И думаешь: боже ж ты мой. За пятнадцать лет можно человека вырастить, выучить, на пенсию отправить. А тут — гараж. Кусок железа на шести сотках. Не можешь ты его в закон ввести! Ну, не получается! Не лезет он в твои параграфы, как ни старайся.
И понимаешь ты тогда главную государственную мудрость. Что если проблему нельзя решить — её можно продлить. До бесконечности. Аминь.
Вот смотришь на жизнь, товарищи, и диву даёшься. Идёт человек по улице. У него задача простая, как мычание: крыша над головой. Нужна. Чтобы не тесно было, чтобы ипотека не душила, чтобы ребёнок в уголке помещался. Задача!
И тут к нему подходит профессия. Профессия с бейджиком, в галстуке, пахнет дорогим кофе и уверенностью в завтрашнем дне. Говорит: «Здравствуйте, я – помощь. Я – решение. Я ваш проводник в мир квадратных метров и счастливого детства».
Человек, естественно, рад. Говорит: «Вот у меня, понимаете, возможности… вот такие». И показывает рукой – от пола и на полтора метра вверх.
А профессия смотрит на эти руки, хмыкает с пониманием, делает такое сочувственное лицо. И говорит: «Понимаю. Узковато. Но проблема-то не в вас! Проблема – в параметрах! В ваших руках – не параметры! Как можно жить с такими параметрами? Это же не жизнь, гражданин, это – существование в рамках!»
И человек уже сам начинает чувствовать себя виноватым. Действительно, живёт как-то… мелко. Непараметрично.
И профессия, обняв за плечи, доверительно так продолжает: «Мы тут, знаете, коллективно письмо написали. На самый верх. Чтобы параметры вашего счастья… расширить. Чтобы вы могли взять не ту квартиру, которая вам по карману, а ту, которая… как бы это сказать… достойна вас! Чтобы потолки – были выше! Чтобы вид из окна – был не на соседний балкон с сушилкой, а на исторический центр! Чтобы ипотека, конечно, будет побольше, да подольше… но зато – ПАРАМЕТРЫ!»
И стоит человек, смотрит на свои пустые руки, в которых ему только что объяснили, что они пусты не потому, что пусты, а потому что параметры жизни у государства неправильные. И думает: «Гениально. Раньше я думал, что мне нужно решить свою жилищную проблему. А оказывается, нужно решить проблему моих параметров. А чтобы решить её – нужно купить квартиру подороже. Логично же».
И идёт он домой, в свои старые параметры, и чувствует себя уже не человеком с маленькой зарплатой, а… борцом. Борцом за правильные квадратные метры. За которые ему ещё только предстоит вкалывать следующие тридцать лет. С чувством глубокой, понимаете ли, профессиональной благодарности.
Вот, граждане, жизнь. Сидишь ты у себя в Йоханнесбурге, думаешь: куда бы махнуть? То ли на сафари, львов посмотреть, то ли к пингвинам в Кейптаун. А тут тебе подворачивается выгодный тур. «Экстрим. Аутентично. Восточная Европа». Ну, думаешь, ладно. Бабушка, правда, говорила, что в Европе — культура, архитектура. А тут, оказывается, тоже культура. Только артиллерийская.
Прилетаешь. А тебе вместо карты достопримечательностей — карта расположения сил. Вместо гида — командир взвода. Вместо сувенирной лавки — окоп полный. И сидишь, товарищ, в этой яме, слушаешь, как «культурная программа» над головой свистит, и думаешь: «И зачем я, спрашивается, от гепардов-то сбежал? Чтобы тут, под Донецком, от «Градов» прятаться?»
Потом, конечно, эвакуировали. Приземлился в Претории, вышел из самолёта, обнял пальму. Стою, трясусь. Ко мне журналисты: «Каково это — пережить ужасы войны?» А я им говорю: «Ужасы — это когда в отеле Wi-Fi плохой. А это, братцы, просто тур не задался. Оператор, блин, перестарался с аутентичностью. Вместо дегустации сала — раздачу пайков устроил. Вместо экскурсии в шахту — позицию в окопе показал. Я уже отзыв на «Трипадвайзере» сочинил: «Не рекомендую. Персонал нервный, соседи шумные, а обратный рейс сильно задерживается».
Вот, граждане, жизнь. Раньше поколенческий конфликт был понятен. Отец не понимает сына. Сын не слушает отца. Классика. Ты ему — «Битлз», он тебе — что-то там своё, с гитарой. Ты ему — «не бухай», он тебе — «отстань, я взрослый». Всё на своих территориях. Кухня, комната, гараж.
А теперь, товарищи, территория виртуальная. Интернет. Казалось бы, пространство общее. Ан нет! Оказалось, что у каждого поколения — своя резервация. Свои заповедные угодья. И вот молодёжь, зумеры, как их... Решили пошутить. «А давайте, — говорят, — зайдём в «Одноклассники». Посмотрим, как там динозавры цифровой эпохи обитают. Поставим лайки под фото с котлетами, напишем «ого, классно выглядите!» под снимком 1987 года».
Шутка. Обычная шутка человека, который тычет палкой в муравейник, чтобы посмотреть, что будет.
А будет вот что. Местные обитатели, они же — аборигены платформы, не оценили. Для них это не шутка. Для них это — вторжение. Нарушение границ. Они там десятилетиями выстраивали свой уклад! У них свои ритуалы: «привет из солнечной Ялты», «передайте привет вашей маме», «поставьте класс, чтобы узнать, кто вас любит». У них своя экономика: сбор урожая с огорода, обмен рецептами салатов на 8 Марта. У них своя эстетика: розовые фоны, анимированные букеты, песни из «Бригады».
И тут врывается это... молодое племя. С мемами вместо слов. С иронией вместо искренности. С «кринжом» вместо уважения. Они как марсиане! Прилетели, всё фотографируют, тычут пальцами, хохочут между собой на своём языке.
И местные жители поднимают восстание. Не с кнопкой «жалоба», нет. Они действуют по-старинке, по-человечески. Начинают отвечать. Серьёзно. В духе: «Молодой человек, а ваша мама знает, что вы так разговариваете?» Или: «Спасибо за лайк, дорогой! А ты чей сынок? Извини, очки забыла, не узнаю». Они заваливают пришельцев вопросами о личной жизни, приглашают в гости на пироги, интересуются, не женились ли они ещё.
И шутка, товарищи, вышла из-под контроля. Потому что оказалось, что вторглись-то не они к нам. Это мы, со своим цинизмом и смехом, вторглись в их искренний, простой, немного наивный мир. И этот мир нас не отвергает. Он нас... усыновляет.
Вот, граждане, жизнь. Сидит человек на самом верху. Решает судьбы. Война, мир, пятилетка, урожай. Всё на нём. И вдруг ему в руки попадает письмо. Не от министра, не от посла. От девочки. Шести лет. Пишет она, понимаете, прямо на тот свет. «Дорогой Бог, — пишет, — сто марок, пожалуйста». И адрес: «На небо». И что делать? По логике вещей — в архив. Или в урну. Но нет. Чувствует человек в себе вдруг… Бога. Решает: а почему бы и нет? Почему бы Верховному Главнокомандующему, Председателю Президиума, ну, в общем, Первому Лицу — не выступить в роли Провидения? Тайно. Анонимно. Сделать доброе дело. Осчастливить дитя народа. Но тут, товарищи, вступает в силу другой инстинкт — хозяйский. Управленческий. Ребёнку, думает, сто марок — это много. Разбалуется. Пятьдесят — в самый раз. И экономия, и ребёнок доволен. Распорядился. Отправил на своей машине, с шофёром, чтобы солидно. Думает: вот она, гармония! И власть, и человечность. Всё учтено.
А через неделю приходит ответ. Опять «Богу». Открывает он это послание, а там, представьте, детским почерком: «Дорогой Бог! Спасибо за деньги. Но в следующий раз передавай, пожалуйста, через кого-нибудь другого. Через почтальона. Или через Деда Мороза. Потому что твой посредник, тот дядя в большой машине, — он половину украл. Все соседи видели, как он приезжал. Такой нехороший дядя».
Вот так, граждане. Поднимаешься ты на вершину, чтобы решать глобальные вопросы, а в итоге оказываешься в детской голове мелким воришкой, который прикарманил половину рождественского чуда. И уже не объяснишь никому, что это не воровство было, а государственная мудрость. Потому что для шестилетнего логика проста: было сто — дали пятьдесят. Значит, пятьдесят — тут. В кармане у дяди в большой машине. И вся философия власти разбивается об эту простую, как дважды два, детскую арифметику. Жизнь.
Вот, граждане, жизнь. Идёт человек по коридору. Из одного кабинета — в другой. Ну, идёт и идёт. Положил руку на ручку. Открыл дверь. Вошёл. Сесть не успел — телефон звонит.
— Светлана Витальевна? Поздравляю вас с переназначением!
Человек, естественно, в ступоре. Сел-то только что. Папку с делами ещё не раскрыл. Кофе не налил. А его уже поздравляют. С чем поздравляют? С тем, что он сел. На тот же стул. За тот же стол. В той же комнате. Но — с новым-старым названием должности в трудовой.
И начинается, товарищи, ритуал. Как на свадьбе. Как на крестинах. Только крестят не младенца, а резолюцию. «Вы высокоэффективный менеджер! Вы наш стратег! Мы в вас верим!» А кто «мы»? Да тот, кто звонит. Один человек. Он же и «мы», и вся комиссия, и народное одобрение. Он принял решение. И он же от всего коллектива хлопает в ладоши. Сам себе дарит букет. Сам себе произносит тост. А ты, Светлана Витальевна, стоишь с трубкой и должна изображать счастливое изумление. Будто тебя из тысячи претендентов выбрали. Будто ты марафон пробежала. А ты просто из кабинета №12 перешла в кабинет №12. Но теперь это называется «переназначение». Великое событие.
И ведь главный абсурд, граждане, даже не в этом. Главный абсурд — что ты должен благодарить. Искренне. Со слезами на глазах. За то, что тебе разрешили продолжать делать то, что ты и так делал. Это как если бы вам утром сказали: «Поздравляем! Вам одобрено право дышать в течение следующего дня! Мы высоко оценили ваши вдохи и выдохи за прошедший период!» И вы должны ответить: «Огромное спасибо за доверие! Обещаю дышать ещё глубже и эффективнее!»
А иначе — что? Иначе — невежливо. Непонимание момента. Человек же позвонил, старался, поздравлял. Надо ценить. Надо понимать: его решение — это праздник. Для тебя. Так что сиди, Светлана Витальевна, в своём кабинете №12 и радуйся. Тебя переназначили. Тебе можно. Ещё на один срок. Пока не передумают. И не позвонят с новыми поздравлениями.
