Граждане! Опять новость. Вносят закон, чтобы прокуроры навечно могли в любую государственную систему заглядывать. Постоянный доступ. Ну, типа, оформят.
Вот жизнь, товарищи. Идёт человек по улице. У него уже есть ноги. Идут. Но он идёт в паспортный стол, пишет заявление: «Прошу закрепить за мной право постоянного и бессрочного использования моих нижних конечностей для целей передвижения. В случае утери — восстановить». И ему ставят печать: «Право подтверждено. Действует до особого распоряжения свыше».
А что? Порядок! Ноги-то у него есть, да. Но вдруг завтра прикажут их сдать? Или право на хождение отменят? Нет, ты подстрахуйся. Оформи. Положи в сейф с гербовой печатью. «Я, такой-то, ногами пользоваться имею право. На веки вечные. Аминь».
Так и тут. Прокуратура. У неё и так ключи от всех дверей, пароли от всех компьютеров, она в твою душу, извините, еб*ть, может заглянуть, не спросясь. Но нет, мало! Надо, чтобы это было не просто потому, что может, а потому, что ЗАКОН РАЗРЕШАЕТ. Постоянно. Чтобы не на год, не на пять, а навсегда. Как будто они собираются когда-нибудь эти ключи обратно отдать. «Вот, братцы, мы тут подумали, доступ к вашим тайнам — это не по-христиански. Забирайте свои секреты обратно, мы постоим в сторонке».
Абсурд? Нет, граждане, высшая форма бюрократической мудрости. Сначала ты делаешь, что хочешь. Потом ты пишешь закон, что это правильно. А потом ты пишешь закон, что ты имеешь на это вечное право. Три этапа. От хаоса — к порядку. От порядка — к вечности. Следующий шаг — внести закон о праве вносить законы о вечных правах. И так, пока чернила не кончатся. Или совесть. Что раньше.
Граждане. Товарищи. Жизнь, конечно, штука сложная. Вот, например, человек. Он хочет вернуться. В молодость. В славу. В тот самый, понимаете, золотой состав. Как группа одна, Serebro называется. Решили собраться. Легендарно. Исторически. В старом составе.
И тут начинается самое интересное. Потому что вопрос: а что такое, собственно, старый состав? Это который первый? Или который самый популярный? А может, который дольше всех продержался, пока не начались, извините, творческие разногласия? Это как с памятником: все хотят поставить, но никто не помнит, куда смотрел бронзовый товарищ и в какой руке у него был свиток.
Жизнь идет. Одна солистка ушла, потому что захотела сольной карьеры. Другая — потому что захотела семью. Третью, говорят, просто ветром сдуло на каком-то гастрольном перекрестке. Состав менялся, как погода в ноябре: то дождь, то снег, то мокрый снег с дождем, а в итоге — просто слякоть и непонятно, что это было.
И вот теперь они хотят собрать «тот самый» состав. Это как пытаться воссоздать тот самый суп, который варила бабушка в восемьдесят пятом. Картошка та же, морковка та же, кастрюля, вроде, похожая. А соли не хватает. Или перца. Или той самой бабушкиной ругани, когда она его помешивала. Духа не хватает, граждане! А без духа — это просто горячая вода с овощами.
Так и с золотым составом. Можно собрать тех же трех женщин. Можно даже в тех же костюмах их запихнуть. Но как собрать тот самый момент, когда все были молоды, голодны и злы на весь мир? Как собрать тот самый ветер эпохи, который их надувал? Его же в студию не привезешь. Его в тур-автобус не посадишь. Он, сука, выветрился.
Поэтому я всегда говорил: прошлое — это такая страна, куда визу дают только в одну сторону. Приехал, посмотрел на руины, вздохнул — и обратно, в настоящее, где отопление еле работает и надо платить за квартиру. А они все пытаются там остаться на ПМЖ. В том самом, легендарном, золотом составе.
А в итоге соберутся три дамы, посмотрят друг на друга и поймут, что золото-то позолоченное было. И легендарность эта — она от частого повторения в медиа. И споют они старый хит, а голоса уже не те, и глаза не горят, а уставшие. И главный вопрос будет не «Куда уходит детство?», а «Кто из нас должен взять этот ебучий микрофон первым?».
Вот и весь золотой состав. Собрали.
Сидят граждане. Ждут. Включают новости. Там человек, призванный сообщать, выходит к микрофонам. Лицо сосредоточенное, взгляд — в будущее. И начинается ритуал.
— Товарищи! — говорит он. — Мы собрались здесь, чтобы обсудить вопросы, которые мы обсуждать не будем. Озвучить темы, которые озвучивать преждевременно. Проинформировать вас о том, что информирование в данный момент невозможно.
Журналист, человек отчаянный, тянет руку:
— А можно конкретно по теме переговоров?
— Можно! — бодро отвечает представитель. — Конкретно по теме переговоров я могу сообщить, что переговоры идут. Это факт. Где идут? В Женеве. Это география. А что идёт? Процесс. Это — суть.
Сидит народ у экранов, думает. А что думать-то? Человек сказал. Всё по делу. Ни одной лишней детали, которая могла бы сложиться в мысль. Идеальная форма. Пустая, как бутылка после застолья, но целая и стоящая на видном месте.
И понимаешь всю гениальность замысла. Зачем говорить *о чём-то*, если можно говорить *о том*, что говорить *о чём-то* — рано? Это же высший пилотаж! Ты не уходишь от ответа. Ты даёшь настолько честный ответ, что он, сука, замыкается сам на себе и исчезает в чёрной дыре смысла.
Вот и вся информация. Дождались? Молодцы. Теперь ждите завершения. А после завершения будет новый представитель, который подробно расскажет, почему рассказывать о завершённом — уже не имеет смысла. Потому что процесс завершился. И это — главное.
Жизнь, она ведь такая. Сначала ты ждёшь содержания. Потом понимаешь, что содержание — это сам процесс ожидания. А потом смиряешься. И уже просто следишь за губами говорящего. Красиво двигаются. Слова такие... твёрдые, округлые. И хоть бы одно — о чём-нибудь.
Вот смотришь на жизнь, граждане, и диву даёшься. Идёт человек на работу. Работа у него ответственная — будущее страны в руках. Формирует у детей понятия: что такое хорошо, что такое плохо. Что договорились — надо сделать. Что закон приняли — надо соблюдать. Что сроки есть — их надо блюсти. Целый день, как попугай, повторяет: «Петров, домашнее задание к среде!», «Иванова, реферат к пятнице!», «Сидоров, дневник на стол к восьми тридцать!» Строгость. Пунктуальность. Система.
А потом этот же человек, этот самый строитель будущего, открывает свой кошелёк в конце месяца. А там — тишина. Как в библиотеке, которую он же и охраняет. И сроки все прошли. И договорённости — к чёрту. И законы — будто их не существует. И сидит он, этот учитель, и думает: «Так, дети, сегодня тема урока — "Социальная ответственность государства перед гражданином". Открываем тетради... Хотя, стоп. А где, собственно, моя иллюстрация к уроку? Где наглядное пособие? Задерживается, товарищи. Наглядное пособие задерживается. Видимо, едет издалека».
И получается, что самый главный урок он преподаёт молча. Не по учебнику. Урок такой, практический. Называется: «Теория вероятности получения зарплаты». Или «Основы финансового абсурда для начинающих». Ребёнок-то не дурак, он всё видит. Видит, как учитель нервно смотрит на часы не в конце урока, а в конце месяца. И думает: «Значит, так и надо. Значит, правила — для нас, маленьких. А большие дяди и тёти, которые эти правила пишут, — они как бы над правилами. Они в другой реальности живут. В той, где сроки — понятие растяжимое, как старая резинка от трусов».
Вот и выходит, что вся наша система образования держится на гигантском, фундаментальном противоречии. Мы учим детей жить по одним законам, а сами существуем по совершенно другим. А дети — они же губки. Они впитывают не то, что ты говоришь, а то, что ты делаешь. И что они впитывают? Что можно требовать дисциплины, самому будучи в положении бесправного просителя. Что можно говорить о порядке, когда в твоей собственной жизни царит хаос невыплат.
Короче, скоро в школьную программу придётся вводить новый предмет. Не «Жизнь замечательных людей», а «Жизнь невыплаченных зарплат». Сочинение на тему: «Если бы я получил свои пять тысяч за классное руководство, я бы...» Фантастика, конечно. Но зато какая воспитательная! Мечтать-то не запретишь. Особенно когда больше не на что.
Жизнь, товарищи, она такая штука, что всегда найдётся человек, который объяснит тебе, как ты неправильно радуешься. Вот, скажем, весна. Солнце. Снег осел, душа просит чего-то светлого, масляного, круглого. Народ, по старой памяти, блины печёт. Ну, грех, понятное дело. А как иначе? Всё, что приятно — либо грех, либо налогом обложено. Но тут подходит гражданин в рясе и заявляет: «Стоп! Ваше веселье — языческое безобразие! Ваше чучело — оккультная практика! Ваша Масленица — сплошной кошмар и ужас!»
И стоишь ты с горячей сковородой и думаешь: «Ну всё, пиши пропало. Теперь и блинов нельзя». Ан нет! Товарищ иерей, покопавшись в святцах, делает просвет: «Блины… можно. Но только в среду и пятницу!» И такой деловой, понимаешь? Бюрократ от богословия.
И возникает у меня вопрос. А что, если я в понедельник блин съем — он что, языческий? А если тот же блин, но в среду — он уже постный, православный, святой? Он что, в холодильнике лежал, молился? Или у него внутри начинка меняется: со вторника на среду грешная сгущёнка в покаянный творог превращается?
Вот и получается картина. Сидит народ в среду, ест разрешённые блины. Молча. Сурово. Без улыбки. Потому что смех — это уже массовое гуляние, а оно запрещено. Жуёт человек блин и думает о вечном. О том, что сжигать чучело — оккультизм, а сжигать блин на сковороде — кулинария. Граница, понимаешь, тонкая. Проведена калёной сковородой. Главное — вовремя перевернуть да в нужный день недели съесть. А то, не дай бог, в четверг откусишь — и уже не культурный россиянин, а дикий язычник, скатившийся в безобразие. И ведь не поспоришь. Он тебе по бумажке, по календарю. А у тебя только масло на губах. И молчание.
Смотрю я на новости, граждане. Читаю: «Доллар резко обрушился». Сердце ёкает – наконец-то! Хватаюсь за этот заголовок, как утопающий за соломинку. Обрушился, понимаете? Не упал, не сполз, а именно обрушился. Катастрофа для мировой экономики, а для нас – праздник.
Подхожу к цифрам. Обрушился до семидесяти пяти рублей. Стою, смотрю. И в голове, как в плохо синхронизированном кино, одна картинка наезжает на другую. Вот я, год назад, в обменнике. Даю семьдесят пять рублей. Мне дают один доллар. И я чувствую себя полным идиотом, который отдаёт целую тысячу за одну бумажку с непонятной рожей. А сейчас та же самая бумажка с той же рожей «обрушилась» до этой самой тысячи. И это – победа.
И понимаешь всю глубину. Глубину нашего национального счастья. Оно не в том, чтобы жить хорошо. Оно в том, чтобы падать не так быстро, как предсказывали. Не «рухнуть до ста», а «обрушиться до семидесяти пяти». Разница – двадцать пять рублей. А по ощущениям – как от падения с десятого этажа на девятый. Всё равно убивает, но уже не так обидно. Уже есть о чём рассказать. «Я, говорит, падал, но контролируемо. Планово».
И сидит человек, смотрит на экран, где зелёная кривая ползёт вниз. И чувствует гордость. Не за завод, который построил, не за урожай, который собрал. А за то, что цифра, которую он не производил и которой не управляет, стала чуть меньше другой цифры. И он уже мысленно покупает на эту несуществующую разницу импортную колбасу, которой нет. Абсурд? Нет, товарищи. Это жизнь. Когда твоя валюта крепчает ровно настолько, чтобы ты понял, насколько она раньше была слаба. И это осознание и есть наш главный, блядь, национальный продукт. Осознанное падение. Со знаком плюс.
Вот, граждане, интересная вещь. Жизнь устроена так, что любой простой вопрос сегодня — это минное поле. Стоишь, бывало, на улице, видишь памятник. Солдат, плащ-палатка, каска. Ну, думаешь, памятник. Героям. Уважение. Можно идти дальше.
А теперь попробуй спросить: «А почему этот памятник, товарищи, именно здесь стоит? Может, перенести его на два метра влево, там тротуар шире?»
И тебе сразу, с порога, отвечают: «А вы что, тему геноцида отделяете от темы памятников? Вы что, историческую память в угоду пешеходному трафику готовы предать? Вы кто после этого?»
И ты стоишь. С пустой головой. Ты спрашивал про тротуар, а тебе — про геноцид. Ты хотел, чтобы люди не спотыкались, а тебя уже мысленно судят в Гааге.
Это как спросить: «Где тут аптека?» А тебе в ответ: «Аптека? Вы что, тему средневековой алхимии и опытов над крестьянами хотите отделить от современной фармакологии? Вы что, сторонник корпораций, которые на болезнях детей наживаются? Вы с какой целью аптеку ищете? Для личного пользования или для подрыва демографической ситуации?»
И ты уже стоишь, виноватый. Ищешь в кармане не деньги на микстуру, а оправдания для Нюрнбергского процесса. Хотел аспирин купить, а уже мысленно каешься в преступлениях против человечности, которых не совершал.
Человек так устроен — он хочет простого ответа на простой вопрос. Где памятник? Там. Где аптека? Здесь. А нам подсовывают философию. Глубокую, как колодец, и такую же тёмную. Залезешь туда за ведром воды, а вылезаешь оттуда главным обвиняемым по делу о всемирном заговоре сантехников.
И стоишь потом у этого памятника. Смотришь на солдата. И думаешь: «Прости, брат. Я не хотел тебя обидеть вопросом про тротуар. Я просто хотел пройти. А теперь, выходит, я против тебя. Хотя я — за. Я всегда был за. Но теперь, после вопроса, уже как бы и не очень».
Вот и живём. Молчим. Киваем. Боимся спросить, который час, чтобы нам не доказали, что время — это концепт, придуманный для эксплуатации пролетариата, и что, интересуясь временем, ты косвенно одобряешь капиталистическую систему отбора самых пунктуальных рабов.
Ужас, товарищи. Не жизнь, а сплошной экзамен по истории с правом немедленного привлечения к уголовной ответственности за неправильный взгляд на скульптурную композицию.
И выходит, самый безопасный вопрос в наше время —.
Граждане! Товарищи! Человек так устроен — ему обязательно нужно чего-то ждать. Ждать зарплату. Ждать лета. Ждать, когда сосед сверху перестанет двигать мебель в два часа ночи. Без ожидания жизнь теряет соль. Она становится пресной, как диетическая котлета на пару.
И вот наши мудрые руководители, видимо, озаботившись духовным состоянием нации, решили эту самую соль нам предоставить. Собрали, значит, пресс-конференцию. Серьёзные люди в серьёзных костюмах. Микрофоны, как стволы. Взгляд — в самую душу, через объектив камеры. И объявляют: «В 2026 году ЕГЭ ждут серьёзные изменения!»
И — всё. Точка. Пауза. Ждите.
Вот это, я понимаю, работа! Не какие-то там мелочи: добавить вопрос, убрать тест. Фи. Это каждый может. А вот создать вселенскую пустоту, напряжённую, как струна, и в центре её повесить табличку «Ждите-с 2026-го» — это талант! Это гений бюрократической мысли!
И народ, конечно, не подкачал. Не может же человек просто ждать пустоту. Ему надо её немедленно наполнить. Чем угодно. Слухами. Так, на следующий день уже известно из надёжных источников, что в 2026-м математику будут сдавать исключительно на счётах, чтобы развивать моторику. Сочинение заменят на расшифровку крика чайки, записанного на диктофон. А контрольно-измерительные материалы будут доставлять в пункты приёма экзамена инкассаторскими броневиками под прикрытием беспилотников.
Родители уже скупают учебники за 2030 год. Репетиторы разрабатывают методики подготовки к экзамену по «основам непознанного». Школьник, который сегодня идёт в восьмой класс, уже с тоской смотрит в будущее, где его будут проверять на детекторе лжи на предмет искренности любви к «Слову о полку Игореве».
А суть-то где? А нигде! Суть — в ожидании. Главное — громко объявить, что через два года грянет нечто. А что именно — неважно. Важен процесс. Важен ажиотаж. Важно, чтобы все эти два года граждане, товарищи, люди судорожно думали не о жизни, а о том, какого хрена им придумают в 2026-м.
И знаете, что самое смешное? Что к 2026 году все эти серьёзные дяди, которые сегодня с таким умным видом сеяли панику, сами уже, возможно, не будут помнить, что именно хотели изменить. Придут, скажут: «Так, отменить все слухи! Оставить всё как есть! Но с новым, прогрессивным бланком для ответов!» И это будет самым большим изменением.
Потому что ожидание — это и есть экзамен. А жизнь — это сплошное ЕГЭ.
Жизнь, граждане, она постоянно требует от тебя доказательств. Докажи, что ты не верблюд. Докажи, что ты не мошенник. Докажи, что у тебя есть право дышать этим воздухом, который, между прочим, тоже скоро, наверное, по подписке будет.
Вот сейчас новая мода пошла. Тебе пишут: «Твой Телеграм тормозит? Нажми сюда, и всё полетит!». А ты, естественно, хочешь, чтобы летело. Кто ж не хочет? Человек создан для скорости. Сидеть и ждать, пока сообщение уйдёт, – это противоестественно. Это как стоять в очереди за колбасой в семьдесят третьем. Кажется, прогресс был, а ощущения – те же.
И ты нажимаешь. А тебе в ответ: «Докажи, что ты не робот». Ну, классика. Нажимаешь на светофоры, на автобусы, на магазины… Чувствуешь себя идиотом, который за копейки работает на непонятного заказчика, распознавая изображения. Но надо! Надо доказать, что ты человек, чтобы получить доступ к боту, который тебе поможет.
И вот ты, весь такой живой, из плоти и крови, с воспоминаниями о первой любви и долгами за коммуналку, ты – венец творения! – доказываешь машине, алгоритму, коду, что ты не он. Что ты не железка. Ты торопишься, ты кликаешь, ты уже почти получил доступ к волшебной таблетке от тормозов…
А на другом конце провода сидит… кто? Сидит, товарищи, другой алгоритм. Другая железяка. Которая смотрит, как ты, человек, лихорадочно доказываешь ей, железяке, что ты – не железяка. И она тебе верит! Она же видит: кликает метко, нервно, с азартом – ну, явно не робот. Робот так не умеет. Робот спокоен. А ты – живой. И поэтому тебя можно обокрасть.
Вот и получается высшая форма доверия в наше время. Ты, человек, ради решения одной проблемы, созданной другими людьми (или не людьми – уже не важно), добровольно, с огоньком в глазах, проходишь проверку на человечность. И проходишь её успешно! С блеском! И в награду за это… тебя лишают твоего цифрового «я». Потому что ты доказал, что ты настоящий. Настоящую-то лошадь и стригут.
И главный вопрос, который остаётся: а кто в этой ситуации, в конечном счёте, робот? Тот, кто тупо выполняет программу «создать бота-ловушку»? Или тот, кто, тупо веря в волшебную кнопку «ускорить», выполняет программу «кликай-вводи-получи»? Жизнь, она, конечно, мудрая штука. Иногда она.
Смотрю я на жизнь, граждане. И вижу: человек — он как рубашка. Новенькая, отглаженная, стрелочки на брюках. Жизнь берёт — и раз: ожог! Пятно. Дефект. Неудача. Всё, товарищи, брак. На выброс. Стыд и срам.
А теперь смотрите. Берут эту самую рубашку с ожогом, причём не настоящим, а так, нарисованным — и вешают ценник. Не рубль, не два. Восемьдесят восемь тысяч! За дефект! За оплошность! За ту самую метку от утюга, из-за которой раньше жена три дня не разговаривала, а на работе пальцем показывали.
И понимаешь всю глубину. Раньше ты приходил с таким ожогом на пиджаке — и это был конец света. «Посмотрите на него! Жить не умеет!» А теперь ты приходишь — и это писк моды. Это не ожог. Это — концепция. Это не дырка от сигареты на брюках. Это — намёк на скоротечность бытия. Ты не лопух, ты — философ. Ты не обжёгся, ты — инвестировал в арт-объект.
И думаешь: а может, и нам всем пора? Не скрывать свои жизненные ожоги, а выставлять их в рамку с ценником? Разбил сердце — не страдание, а лимитированная коллекция душевных ран. Прогорел в бизнесе — не банкрот, а перформанс на тему капитализма. Опозорился на всю улицу — не позор, а паблик-арт.
Выходит, весь смысл не в том, чтобы избежать утюга. А в том, чтобы свой шрам вовремя и дорого продать. Жизнь, она, конечно, утюг. Но мода — она хитрее. Она берёт твой промах, твой катаклизм — и делает из него икону стиля. Остаётся только найти дурака, который за это заплатит. А он, граждане, всегда находится.
