Вот, граждане, жизнь. Сидит человек. Нет, не человек — Глава. Сидит Глава и размышляет вслух о переговорах. Говорит: «Разочарован. Бесперспективно. Тупик». И мы сидим, киваем: да, понимаем, тяжело, дипломатия — дело тонкое, там каждый чих на весах истории. Сочувствуем человеку. А он, видимо, чтобы мы не слишком загрустили от этой безысходности, решил внести ясность. Не словом, а делом. Сказал «тупик» — и тут же, для наглядности, взял и стенку этого самого тупика артиллерийски разворотил. Чтобы всем было понятно: вот он, тупик. Видите? Нет больше тупика. Есть дыра. Прямое действие.
И думаешь: а может, это и есть новая дипломатическая школа? Не сидеть, щурясь от люстры в блестящем зале, а сразу обозначать позицию. Говоришь «диалог» — и даёшь по морде, чтобы собеседник лучше слушал. Заявляешь «готовность к компромиссу» — и поджигаешь ему сарай в знак искренности намерений. Чётко. Понятно. Без лицемерных ужимок.
Только вот, товарищи, загвоздка. После такого «уточнения позиции» садиться за стол переговоров как-то… неудобно. Оппонент весь в саже и щепках, смотрит на тебя непонимающе. А ты ему: «Ну что, обсудим? Я, в принципе, не против». Он, конечно, против. Он теперь вообще всего против. И переговоры, которые были бесперспективны, становятся… как бы это точнее… фантастикой. Полной, беспросветной, с элементами боевика.
Вот и выходит, что лучший способ похоронить мирные инициативы — это начать их громко объявлять, сопровождая массированным артобстрелом. Чтобы никто не усомнился в серьёзности твоих миролюбивых намерений. Жизнь, она ведь всегда найдёт, как соединить высокое слово и низкий разрыв в одну воронку.
Граждане! Товарищи! Жизнь, понимаете ли, постоянно подкидывает нам открытия. Сидишь, никого не трогаешь, смотришь новости. А там — министр. С умным, простите, лицом сообщает: средний балл ЕГЭ в ведущих вузах растёт. Ну, думаешь, слава богу. Молодёжь поумнела. Книжки, стало быть, читают. Головой, значит, работают. Ан нет! Оказывается, не в этом дело. Оказывается, балл растёт потому, что сами вузы стали выше отбирать самых умных.
Я слушаю и чувствую, как в голове что-то щёлкает. Как будто мне только что объяснили, что вода в реке мокрая потому, что она, понимаете ли, состоит из молекул. H₂O, чёрт возьми! Гениально! Я-то, дурак, думал, она мокрая потому, что... ну, мокрая и всё. А тут — целая молекулярная теория!
Так и с нашими баллами. Раньше, выходит, отбирали кого? Не самых умных? А теперь — самых умных. Логика железная. Прямо как в том анекдоте про военкомат: «Почему у вас все призывники такие здоровые?» — «А мы, товарищ генерал, хилых не берём!»
Вот и живём. Вузы отбирают умных, и балл у них высокий. А если бы отбирали дураков — балл был бы низкий. Это ж надо до такого додуматься! Это вам не хухры-мухры. Это — стратегия. Наукоёмкая, блин, технология. Сиди и гордись: наши топовые университеты научились отбирать лучших. Прорыв! Нобеля давать сразу всем, от ректора до вахтёрши, которая умных по лицам отличает.
А потом удивляются: отчего это народ в иронию ударяется? Да от жизни, граждане! От жизни. Когда тебе с серьёзным видом сообщают то, что любой человек у подъезда и так знает, да ещё и выдают это за великое достижение — тут либо ржать, либо плакать. А я, например, предпочитаю ржать. Здоровее будем.
Вот, граждане, жизнь. Учёные, понимаешь, выяснили. Сидит человек без интима. Мозг у него, орган ответственный, ждёт законной награды: дофамин, окситоцин, эндорфин... Всё как у людей. А награды-то и нет. И начинает этот самый мозг, как малый ребёнок, которого в зоопарк не сводили, ныть и требовать компенсацию. Словно в профкоме: «Раз не дали путёвку в санаторий, выдайте, товарищи, талон на ковёр!»
И идёт он, этот несчастный управляющий орган, по организму, как по пустому складу, ищет, чем бы душу отвести. И находит. Холодильник. И начинает там дикий бартер устраивать. «Не было тебе, — говорит, — страсти человеческой? Получай страсть шоколадную! Не обнял никто? Сейчас тебя булка обнимет!»
И стоит потом человек перед зеркалом, товарищи. Смотрит на новые объёмы, приобретённые в результате этой своеобразной культурной программы. И думает: «И где же тут, спрашивается, любовь?» А она тут, внутри. В виде трёх слоёв «Наполеона». Мозг получил свой кайф, организм — свои запасы. Все счастливы. Кроме ремня на брюках, который теперь, как последний свидетель былой стройности, молча страдает. Вот и вся философия. Либо ты находишь человека, либо ты находишь торт. А третий путь — это уже диета. А это, я вам скажу, совсем другая история, где мозг вообще объявляет забастовку.
Вот, граждане, жизнь ставит перед нами философский вопрос. Вопрос доверия. Кому верить? Газетам? Они пишут: «С первого апреля всё закроют». Ведомству? Оно молчит, как партизан на допросе: «Нам нечего добавить». А человек — существо доверчивое. Он читает и думает: «Так, первое апреля… Шутка, наверное. Эти власти у нас с юмором, сатирики, блин, несмешные».
И вот наступает утро. Человек тянется к телефону — проверить, как там мир, кто умер, кто родился, кто опять что-то украл. А там — пустота. Тишина. Белый экран с надписью «Не подключено». И в голове у человека начинается паника, граничащая с просветлением. «Так… Значит, это не шутка? Они и вправду всё закрыли? Серьёзно?» И тут же вторая, более страшная мысль: «А если это всё-таки шутка? Но такая сложная, многоходовочка! Они специально всё закрыли, чтобы мы подумали, что это не шутка, но на самом деле это и есть шутка! Или они хотят, чтобы мы подумали, что это шутка, чтобы мы не паниковали, а на самом деле это не шутка?»
И сидит человек, смотрит в потолок. Раньше он думал о высоком: о смысле бытия, о любви, о курсе доллара. А теперь он думает только об одном: какого хрена сегодня число? Первое апреля или уже второе? Может, я проспал? Может, календарь врёт? И главный вывод, к которому он приходит, граждане, гениален в своей простоте: когда власть выбирает для серьёзных заявлений день всенародного вранья — это не проблема власти. Это проблема человека, который уже не понимает, где в этой жизни правда, а где настолько тупая шутка, что её не отличить от директивы. И остаётся ему одно — молча положить телефон и пойти проверить, не заблокировали ли заодно холодильник.
Вот смотришь на жизнь, граждане, и диву даёшься. Идёт человек по тонкому льду. Идёт, понимаешь, не просто так, а с пафосом. Шагает, лёд-то трещит, вода уже из полыньи фонтаном бьёт, а он отряхивает лацканы пиджака и заявляет на весь пруд: «Я готов противостоять грубому давлению со стороны воды!». А вокруг утки в шоке плавают. И гуси. И лягушки, которые, между прочим, в этом вопросе разбираются.
И главное-то что? Главное — уверенность. Непоколебимая. Лёд под ним провалился, он по горло уже в воде, а он всё осуждает «наглую выходку» того берега. Мол, берег этот неправильный, не по правилам стоит, нарушает сплочённость пруда. А сам-то, извините, как пробка в бутылке шампанского — всех раздражает, всех тормозит, и готова вылететь в потолок от малейшего движения. Но позирует как главный хранитель целостности бутылки.
И ведь верит, сука, в это. Искренне верит. Что он — оплот. Что все вокруг — наглецы и нарушители. А он — последний бастион. Бастион в ледяной воде, с перекошенным лицом и полными карманами тины.
Вот и получается, товарищи, что иногда самая громкая уверенность — это просто крик тонущего человека, который обвиняет в своих проблемах спасательный круг. За то, что круг, сволочь, не сам на него напяливается. Наглый, понимаешь, круг.
Граждане. Жизнь, она ведь такая штука — ко всему приспосабливаешься. Раньше человек просыпался от петуха. Потом — от будильника. Потом — от соседа с перфоратором, который, сука, вечно в семь утра стену долбит. А теперь — от взрыва.
Вот лежишь в три ночи, смотришь в потолок. Тёмно. Тишина. И вдруг — ба-бах! Стекляшки звенят. Соседка сверху вскрикивает. И ты лежишь и думаешь: «Ну вот, опять. Только заснул. Как же это за*бало».
И ведь уже даже не страшно. Страшно — это когда первый раз. А когда двадцать пятый — это уже не ЧП, это расписание. Ночной рейс. Утренняя побудка. Вместо «Доброе утро, страна!» — добрый бабах, регион.
Встаёшь, ставишь чайник. Сосед в халате на балконе, дымит. Кричишь ему: «Серёг, опять твою дачу?». Он машет рукой: «Да х*й его знает, то ли дачу, то ли склад. Чай будешь?». И сидите вы в три пятнадцать ночи, пьёте чай, смотрите на зарево за лесом. Как на закат, только наоборот.
И понимаешь всю эту бытовуху. Что человек ко всему привыкает. Даже к тому, к чему, в общем-то, привыкать не должен. Но если уж привык — значит, это уже не катастрофа. Это — жизнь. С перфоратором и взрывами. Главное — чтобы чайник после отключения света работал. А остальное... как-нибудь.
Граждане. Собрались люди. Умные, важные, в дорогих костюмах. В очень нейтральной стране. Чтобы обсудить судьбу другой страны. Которая, в общем-то, тоже не совсем нейтральна в данный момент. А главное — без участия соседа. Который, собственно, и является причиной всего этого обсуждения. Это как если бы у вас в подъезде лопнула батарея, затопило три этажа, а собрание жильцов проводят в соседнем доме. Без сантехника. И без того, кто эту батарею кувалдой долбанул. Обсуждают: какой радиатор теперь поставить? Итальянский или немецкий? И какого цвета? А главное — как нам теперь жить с этим потопом в душе? А батарея-то течёт. Сосед с кувалдой — в своей квартире. И ему, в общем-то, на ваше собрание — глубоко фиолетово. Он у себя мебель переставляет. Под шумок. Вот и получается дипломатия. Сидят, бумажки перекладывают. А жизнь, она ведь как вода — всегда найдёт щель. И пойдёт своим путём. Не по протоколу.
Сидят граждане. Читают. В газете одной иностранной, очень умной, с традициями. И там пишут: разведка доложила точно. Военная мысль бьётся, анализирует спутниковые снимки, расшифровывает перехваты. И пришла к сенсационному, ошеломляющему выводу. Вы не поверите. Цепляйтесь за стул.
Оказывается, Владимир Путин... верит в победу России. В той самой операции. Которую он... начал. Представляете?
Я читаю и думаю: господи, вот оно. Вот где собака зарыта. А мы-то, дураки, полагали, что если человек войну начинает, то он в поражение верит. По логике западных аналитиков выходит: объявил спецоперацию — и тут же в кабинете рыдаешь в подушку: "Ой, проиграем! Ой, не выйдет ничего!" А он, оказывается, верит. Нашёл, сволочь, во что верить.
Это ж надо было додуматься! Это ж уровень! Это как сообщить: "Наши источники в НАСА подтверждают: Илон Маск надеется, что его ракета полетит". Или: "По данным инсайдеров, пекарь Иванов рассчитывает, что хлеб в его печи испечётся". Гениально.
Жизнь, конечно, сложная штука. Но не настолько. Иногда всё проще. Идёт война. Одна сторона хочет победить. Другая сторона тоже хочет победить. А третья сторона, наблюдающая, с умным видом открывает рот и сообщает миру: "Смотрите-ка! Первая сторона хочет победить! Факт установлен! Под ударом вся картина мира!"
И сидят теперь наши заклятые друзья, скрипят перьями: "Он готов сражаться два года!" А следующий заголовок, я чувствую, будет: "Шокирующее признание: солдаты воюющей армии надеются, что их не убьют". Прогресс, блин. Просвещение.
Вот и вся философия. Человек начал дело — и верит, что его закончит. А если не верит — зачем начинал? Вопрос.
Граждане! Жизнь, понимаете ли, постоянно что-то предлагает. Сулит. «Делайте так три раза в день – и ваши ноги всегда будут здоровы!» Ну, человек читает. Человек интересуется. У человека, между прочим, ноги. И они не всегда здоровы. Вопрос возникает естественный: а что, собственно, ДЕЛАТЬ-то? Какое именно движение? Приседание? Мах? Или, простите, более специфическое упражнение?
А в ответ – тишина. Молчание. Как в хорошем анекдоте. Вместо ответа – призыв куда-то вступить, на что-то подписаться, во что-то погрузиться с головой. И мысль посещает: а может, весь секрет здоровых ног – именно в этом? Не в приседаниях, нет. А в том, чтобы три раза в день, как по расписанию, открывать это объявление, читать его, искать суть… Не находить… И в ярости топать ногами! Вот вам и кардио, вот вам и венозный отток, вот вам и мышечный тонус. Рекламный тренажёр, блин. Бесплатный и вездесущий. Так что ноги, может, и будут в порядке. А вот мозги… мозги, товарищи, после третьего раза в день – уже нет.
Граждане! Опять этот вечный вопрос: когда? Когда начнется? Когда пойдет? Когда закончится? Жизнь, в общем-то, и состоит из этих «когда». Ждешь автобус — когда придет? Ждешь зарплату — когда дадут? Ждешь снегопад в Москве — когда, наконец, начнется?
И вот, товарищи, приходит к нам человек, синоптик. Ученый муж. Смотрит в свои хитрые приборы, изучает карты, спутники. Весь мир у него в компьютере вертится. И мы ждем. Ждем ответа. Ждем точности. Ждем, как манны небесной, простой человеческой определенности.
И он нам ее дает! Со всей серьезностью, с чувством собственного достоинства заявляет: снегопад в Москве начнется ночью или ранним утром в четверг.
Вот это да! Вот это точность! Ночь или утро. Четверг. А мог бы сказать — зимой. Или, там, в феврале. Но нет, он сузил! Сузил до конкретных суток! А внутри суток — дал нам выбор, демократию, так сказать: хотите — ночью, хотите — утром. Как вам удобнее, граждане.
И сидишь потом, смотришь в окно в среду вечером и думаешь: а вдруг он ошибся? Вдруг — в среду? Или, наоборот, в пятницу? А жизнь проходит. А снег-то, он… он начнется тогда, когда начнется. Вот и весь, блин, прогноз. А мы-то ждем. Всегда ждем. И не того.
