Ну вот, коллеги, собрала нас HR-щица с лицом, как у теста для пиццы «Четыре сыра» — бледным и растянутым. Объясняет, что в связи с увольнением управляющей и стрессом у собаки-блогера компания, такая добрая, выделила деньги на психологов для персонала. Сидим мы, пятнадцать человек, в подсобке, пахнет дрожжами и тщетностью. Оля из заготовки ревет: «Мне за смену три истеричных клиента про Боню выговорили, а я им про соус!» Саня-курьер мрачно бубнит: «Я теперь каждую бродячую собаку в районе вижу и начинаю ей мысленно авансовый отчёт составлять». А психолог, милая девушка, спрашивает: «Что вы чувствуете?» А мы чувствуем, что нам бы премию за работу в эпицентре зооскандала, а не сеансы арт-терапии, где мы будем лепить из пластилина свою боль в виде пепперони. Но главный абсурд не в этом. Главный абсурд в том, что после всего этого совещания нам всем пришлось срочно раскатывать тесто для «Пепперони с грустью». Потому что обеденный поток никто не отменял, а пицца, в отличие от нашей психики, ждать не будет.
Сидим мы с подругой Ленкой, делим последнюю конфету «Белочка» и смотрим новости. Там наш Лавров с коллегой из Бахрейна с каменными лицами вещают о неприемлемости атак на гражданских. Ленка аж поперхнулась.
— Постой, — говорит, — а это не тот самый Бахрейн, где уже который месяц протесты и силовики народ душат?
— Тот самый, — киваю я, доедая орешек.
— А наш-то, — Ленка на экран показывает, — это который в Сирии «гуманитарные коридоры» открывал, а потом жилой квартал по ошибке накрыл?
— Он самый, родной.
Помолчали. На экране мужчины в дорогих костюмах, с лицами, как у бульдогов, попавших в сливки, продолжали клеймить варварство.
— Понимаешь, — вздохнула Ленка, — вот это и есть высший пилотаж. Это как если бы я читала лекцию о вреде измен, пока у меня в трусах смс от любовника горит. Главное — искренне. И в дорогом костюме.
Моя подруга Маша, у которой вся жизнь — квест на выживание, решила навестить тётю в Москве. Позвонила в бухарестское агентство. Ей вежливо, с акцентом, отвечают: «До Москвы? Ой, нельзя. Совсем. Запрещено. Это очень серьёзно». Маша, у которой после трёх лет материнства лицо не выражает эмоций, кроме усталой покорности, спрашивает: «А что можно?» «Можно до Бухареста!» — радостно выпалил менеджер. «Я… из Бухареста звоню», — уточнила Маша. «О! Тогда всё в порядке! Покупайте билет до Бухареста!» Маша купила. Сидит теперь в аэропорту «Отопени», пьёт кофе и думает, что её двухлетний сын, прячущий пульт от телевизора в духовку, строит более логичные причинно-следственные связи, чем вся европейская дипломатия. Главное — не улететь обратно, в этот самый Бухарест, по ошибке. А то опять нельзя будет.
Моя подруга Катя работает в одном очень серьёзном учреждении, которое следит за врагами. Вчера за бутылкой вина она призналась, что у них в отделе творческий кризис. «Представляешь, — говорит, — мы должны круглосуточно мониторить действия определённой могучей державы. А у нас вся аналитика уже третий месяц посвящена внутренней кухне одной нашей страны-союзницы». Я спрашиваю: «И что, там такое интересное?» Она закатывает глаза: «Дорогая, это же готовый сериал! Там министры в телеграм-каналах друг друга кроют, президент строит дворцы, а оппозиция каждую неделю пытается устроить переворот с элементами фарса. Мы уже даже пул ставок завели — кто кого на следующей неделе посадит или уволит. А на ту самую державу у нас теперь один стажёр выделен, Васек. Он раз в день глянет спутниковые снимки и пишет в отчёте: «Ничего нового. Танки на месте. Медведи в спячке». Вот так и живём. Главный враг оказался скучным, а союзники — бесконечно увлекательным источником служебного долбоёбизма».
Моя подруга Катя, узнав, что муж ей изменяет, целый месяц собиралась с духом, чтобы устроить разборки. Купила новое бельё, сделала укладку, отрепетировала перед зеркалом гневную речь. Пришла в бар, где он сидел с той самой, прошла через весь зал под взглядами официантов... и развернулась у самого их стола. Просто вышла на улицу и поехала домой. «Ну, думаю, — рассказывает она, — зачем портить вечер? Он всё равно сволочь, она всё равно дура, а у меня завтра педикюр. Какой смысл в этой сцене? Пусть сидят». Вот это я понимаю — высшая форма прокрастинации. Когда ты уже мысленно всё прожил, дошёл до финальных титров, но в последний момент решаешь, что лучше ещё пару серий поваляться на диване в неопределённости. Героиня! Сидела бы сейчас в тюрьме собственных истерик, а так — свободная женщина с красивыми ногами. Хотя, стоп, педикюр-то она в итоге пропустила, вся на нервах. Ну, ладно, хоть из-под конвоя эмоций сбежала.
Смотрю новости: «Разобрались с Ираном, теперь займёмся Кубой». Прямо как мой список дел: «Купить молоко, разобраться с Ираном, забрать платье из химчистки». Только вот платье я ещё не забрала, а мир уже в панике.
Моя подруга Катя, женщина с железной логикой и вечно мёрзнущими ногами, на днях позвонила в истерике. «Представляешь, — шипит в трубку, — мы с Серёгой у Мемориала гуляли, он закурить захотел. Зажигалка сломалась. Ну, он к Вечному огню, естественно». Я молчу в ступоре, а она продолжает: «И тут охранник! С криками «Святотатство!» и «Память предков!» Серёгу скрутили. Я ему: «Идиот, я же говорила — там тяга сильная, пламя колбасит, ты бы хоть рукой прикрылся!» А он мне потом, уже из участка: «Зато, говорит, пока тебя искал, ноги погрел отлично. Батарея, блин, вечная». Вот и вся наша духовность. Греемся у памяти, как у обогревателя, и искренне не понимаем, в чём проблема.
В пермском аэропорту теперь нельзя выходить на перрон и смотреть в небо. Росавиация боится, что пассажиров спутают с дронами. Теперь мы не только летаем как селёдка в консервной банке, но и считаемся беспилотниками. Прогресс!
Подруга спросила, как я всё успеваю: работа, дети, дом. Я вздохнула и открыла секрет великих спортсменов прошлого. «По вечерам, — сказала я, — я провожу сложный ритуал». Она замерла в ожидании. «Выпиваю стакан белого. И ложусь. Иногда — просто ложусь».
Читаю новость: «Более 30 россиян эвакуированы из Ирана в Азербайджан». Представляю себе эту драму. Наверное, сидят наши люди в каком-нибудь тегеранском подвале при свете фонарика, слышат взрывы вдалеке. Лица бледные, в глазах — надежда на большую родину. И вот приходит спасатель: «Всё, граждане, операция «Возвращение» началась! Быстро грузитесь в бронированный автобус!» Автобус трясётся три часа по пыльным дорогам, все молчат, думая о Москве, о берёзах... Двери распахиваются. «Выходите, прибыли!» — и перед ними бакинский «Макдональдс». Это как если бы во время пожара в хрущёвке тебя вывели не на улицу, а просто перевели в квартиру этажом выше со словами: «Здесь пока не горит, располагайтесь». Глобальная политика, блин. Не эвакуация, а так, перекур в соседнем коридоре.
