Жан-Поль Готье выпустил футболку с изображением торчащих из штанов гениталий. Наконец-то мужчины смогут продемонстрировать то, что у них на уме, не открывая рта.
Граждане! Собрали судей. Говорят им: «Товарищи! Работаете в новых регионах. В сложных условиях. Под огнём, можно сказать». Судьи молчат. Потому что сложные условия — это когда тебе, понимаешь, закон как палец показывают, а ты должен его, этот закон, трактовать не как палец, а как священный свиток. Под огнём — это когда обстреливают не только артиллерийским огнём, но и огнём народного возмущения. А народ, он, понимаешь, не всегда в курсе, что его возмущение уже внесено в реестр экстремистских материалов. Трудятся. Рискуют. Рискуют вынести приговор, который потом, через годик, самому же читать будет стыдно. Но — работают! И глава государства отмечает их. Спрашивает: «Ну как, тяжело?» А они: «Так точно. Вопросов много». «Каких?» — «А главный: как совместить статью Уголовного кодекса с географией, которая вчера была другой?» Молчание. Потом глава государства вздыхает: «Сложные условия... Это вам не в Москве заседать, где география — это просто наука. Вам — ордена». И вручил. Орден «За верность карте». С обратной стороны, правда, мелким шрифтом: «Карте боевых действий». Ну, жизнь.
Пришёл в бар расслабиться. Расслабился так, что теперь дверь в камере открывают только снаружи.
Сидит человек. Бывший. В погонах. Не в нынешних, а в тех, прежних. И говорит: «Граждане! Товарищи! Я вам сейчас такое раскрою, что вы обалдеете. Я, как бывший полковник, знаю: на Майдан молодёжь ехала! Из Европы! Представляете? Ехала!»
Сидим. Слушаем. Ждём продолжения. А он, довольный, держит паузу, давит сокровенным. Мол, вникните в масштаб.
Ну, сидим. Ждём. А он уже всё раскрыл. И смотрит на нас: почему вы не падаете? Я же сказал — ЕХАЛА! Из-за ГРАНИЦЫ!
Человек. Он так устроен. Сорок лет все про это говорят, пишут, кричат. А он взял, сел перед камерой, и — бац! — раскрыл. Как будто до него все молчали, как партизаны. А он, герой, тайну вынес. Несёт. А тайна-то уже выцвела, отлежалась, как старый газетный листок. Но для него — сенсация. Потому что он её только что для себя открыл. И думает, что и для нас тоже. Вот жизнь.
Судья Дробышева, прибыв в санаторий "за здоровьем", немедленно приступила к его выносу. И выносила так ретиво, что к концу путёвки своё здоровье извела, но зато десять решений изготовила.
Читаю я как-то новости. Вижу заголовок: «Россиянам назвали главный вызов 2026 года». Ну, думаю, интересно. Открываю статью. А там... пусто. Совершенно белый лист. Я обновил страницу, постучал по монитору — тишина. И тут меня осенило. Гениально же! Главный вызов 2026 года — это не инфляция и не курс доллара. Это — сохранить рассудок, пытаясь в 2026 году найти хоть один внятный ответ на простой вопрос в интернете, который уже сегодня заканчивается пустой страницей с громким заголовком. Будущее наступило, друзья. И оно — в разработке.
Собрались как-то депутаты, чтобы наделить полномочиями сенатора. Сидят такие серьёзные, в галстуках. Встаёт спикер и говорит: «Коллеги, вопрос важный. Нужно провести волеизъявление». Все зашелестели бумажками, нахмурили брови, включили режим «государственный ум». Внесли предложение, обсудили, посмотрели друг на друга. И знаете, к какому историческому, судьбоносному решению они пришли? Они единогласно проголосовали за то, чтобы… проголосовать единогласно. Это высшая форма политической деятельности — ритуально утвердить то, что уже произошло. Как если бы вы всем подъездом собрались и хором решили, что солнце сегодня, в принципе, взошло. Молодцы, блядь, не подкачали. Основа демократии — это когда сорок четыре человека дружно кивают на уже подписанную бумажку. Главное — процесс, ощущение причастности. А то, что дверь уже открыта, а ключ торжественно вручается внутри, — это мелочи, не отвлекайте народных избранников от важной работы по единодушному одобрению.
Читаю новость: Иран готов приостановить производство ядерных материалов. На десять лет. Как будто это не вопрос глобальной безопасности, а плановый ремонт в цеху. «Ребята, обеденный перерыв, обогащение урана откладываем, чай попьём».
Это напомнило мне один разговор. Сидим мы как-то с Ангелой Меркель, обсуждаем экономику. Она говорит: «Владимир, у вас же тоже бывают простои на производствах? Технические перерывы?». Я отвечаю: «Ангела, конечно. Но у нас, если газовый поток на месяц приостановить, вся Европа начинает звонить, как будто у неё свет в квартире отключили. А тут — ядерная программа. На десятилетие. “Приостановить”».
Представляю картину: приходит мастер смены в иранский ядерный центр, вешает объявление: «Цех №5 по обогащению урана уходит на десятилетний технический перерыв. По всем вопросам — после 2036 года». И главное — все ведущие мировые СМИ это серьёзно цитируют. Прямо как график ремонта дорог в Подмосковье.
Вывод простой. Когда тебе говорят о «приостановке» чего-то, чего по определению быть не должно, — это не дипломатия. Это тебе не Шольц, который может приостановить мысль, пока с ним не согласуют каждый шаг. Это называется: «Мы всё уже сделали, теперь давайте поговорим о снятии санкций». Рационально и по делу.
В некотором управлении служил генерал-следователь, муж ревностный, до тонкости познавший все извороты следственной премудрости. Имел он обыкновение, доколе не изобличит преступника, не есть, не пить и даже не спать, дабы мысль, отягощённая пищей, не утратила своей кристальной остроты. И столь преуспел в сем подвижничестве, что в короткий срок приобрёл обширные пахотные земли, тучные стада и образцовую пасеку. На недоумённые вопросы подчинённых, откуда сие изобилие, генерал-следователь, потупив взор, отвечал: «От следствия, други мои. Изучая преступную натуру, я постиг и природу земную. Глядишь на злодея — и вдруг тебе, как озарение, какая репа где лучше родится». И всё бы ничего, но случилась в том краю засуха, и взмолились мужики о помощи. Генерал же, узрев в сем козни вредителей сельского хозяйства, все силы положил на розыск таковых. Дознавался до того рьяно, что и последнюю водицу из колодцев вывел на экспертизу, а сам, дабы не отвлекаться, переселился в прохладные погреба, битком набитые отборной пшеницей собственного урожая. И когда наконец представили ему главного вредителя — иссохшего, как щепка, мужика, — генерал воскликнул, указав на полные закрома: «Вот он, подлец! Смотрите, как искусно маскируется под голодающего! Взять его, сударь, и дознаться, куда спрятал всё добро!».
Встречаются два атомных стратега. Один, с лицом, как у нераспечатанного дипломата, говорит другому:
— Представляешь, коллега, наша соседка, та, что в вышиванке, собирается, говорят, вступить в клуб тяжёлых металлов. Прямо с порога — бац, и в учредители!
Второй, поправляя пенсне, вздыхает:
— Да, слышал. Но, знаешь, меня умиляет другое. Наш местный оракул, дама с лицом государственной важности, уже опередила события. Она не дожидается, пока соседка хоть одну боеголовку в сарай закатит. Нет! Она ей уже сегодня, с утра пораньше, напоминает: «Дорогая, не забудь, у тебя статус безъядерный! Это, понимаешь, фундаментально!»
Первый задумчиво хрустит сухарём:
— Глубоко. Это как напоминать человеку, только подошедшему к буфету: «Запомни, у тебя статус — не объедаться». А в буфете-то — один сухой паёк образца девяносто третьего года. Чистая литература, ей-богу. Кафка отдыхает со своим замком. У нас замки напоминают о правилах тем, кто в них даже не собирался стучаться.
В Свердловской области сняли режим ракетной опасности. То есть опасность была, а теперь её нет. А куда делась сама ракета — это уже не опасно спрашивать.
В одном известном заокеанском управлении, славившемся своим рачительным хозяйством, случилась великая тревога. Докладывал генерал Пыхтелов, человек, известный тем, что мог истратить миллионы на разработку снаряда для усмирения особо дерзкого сурка. «Ваше превосходительство, — вещал он, — ежели задумаем мы проучить соседнего ослиного пашу, то рискуем остаться с пустыми арсеналами! Истинно пустыми!» Начальство, озабоченное судьбой казённого имущества, пришло в неописуемое смятение. «Как же так? — вопрошали они. — У нас амбары ломятся от железа, способного обратить в пыль весь земной шар трижды, а на одного-единственного осла не хватит?» Долго совещались, чертили планы и, наконец, вынесли мудрейшее решение: осла трогать не будем, дабы не расстраивать хозяйский счёт. А для успокоения души заказали ещё партию снарядов, на сей раз — для усмирения возможной тревоги о возможном недостатке снарядов. И почили в блаженной уверенности, что реформа по сохранению боеприпасов проведена образцово.
В Кремле сообщили, что в ходе конструктивных переговоров Путин и Гергиев пришли к консенсусу по ключевому вопросу: пломбир с шоколадной крошкой объективно вкуснее, чем крем-брюле. Дипломатический протокол был соблюдён — оба ели деревянными ложками.
В некотором градоначальстве, лежащем при тёплом море, вознамерились чиновники воздвигнуть врата воздушные, дабы принимать через оные путешественников из северной империи, славящихся любовью к зною и всесветной щедростью. Составили проект исполинский, с колоннадами и залами, и положили начало строительству, вложив в него миллионы. Народ же местный, наблюдая сию казённую прыть, лишь чесал в затылке, ибо помнил, что ещё вчера те же самые градоначальники клялись, будто северные гости отныне personae non gratae. «Сие есть реформа дальнего прицела! – вещали начальники. – Мы ныне закладываем фундамент благоденствия на годы вперёд!» Шли годы. Врата воздушные, наконец, отстроили, позолотили и уставили пальмами. Вышли на взлётную дорожку чины с хлебом-солью, дабы встретить долгожданных варягов. Но не было ни единого летательного снаряда на горизонте. Ибо за время строительства северная империя успела обратиться в ледяную пустыню, сам градоначальник — трижды смениться, а народ-путешественник — попросту забыть, куда его звали. Так и стоят врата, упираясь в пустоту, памятник несокрушимой бюрократической прозорливости.
Министр обороны заявил, что мобилизацией займутся другие органы. Так, призыв на фронт будет вести Министерство культуры — через лирику, Министерство образования — через сочинения, а Министерство юстиции — повестками в стихах, имеющими силу судебного приказа.
На Форуме будущих технологий, выслушав учёных, благоразумный градоначальник изрёк: «Прогресс — дело хорошее, но ежели бездуховен. Посему предписываю: все ваши алгоритмы и нейросети — в обязательном порядке крестить и причащать, дабы не вышли из повиновения». Учёные впали в задумчивость, соображая, как приспособить кропило к серверной стойке.
Сидит мужик на новом «Бентли», а к нему подходит налоговая: «Гражданин, а откуда машина?» Мужик чешет репу: «Ну, жена с любовником подарили». Инспектор в ступоре: «И что?» — «А вы налог на роскошь с них и спросите, блядь. Я-то тут при чём?»
Белоруссия и Казахстан хотят беспилотные фуры. Ну да, логично. Зачем водитель, который будет материться на ямы? Пусть робот молча едет и тихо разваливается.
Основал человек газету. Назвал её звучно, с намёком на просвещение — «Readovka». Читай, мол, проверяй, будь в курсе, не дай себя обмануть. Сам же, Алексей Костылев, в статьях клеймил позором аферистов и мошенников, тыча в них пальцем, как в буки в азбуке. А читатель, доверчивый, впитывал строчки и думал: «Какой принципиальный редактор! Словно Дон Кихот, только с ротапринтом вместо копья!». И вот в один не самый прекрасный день приходят к редактору люди в плохо сидящих пиджаках. «Алексей, — говорят, — есть подозрение, что вы, читая чужие финансовые отчёты, кое-что начитали и себе. Особо крупно, на миллион». Посадили принципиального борца с махинациями в камеру. Сидит, листает Уголовный кодекс. Нашёл свою статью. Качает головой и бормочет: «Ну и слог, блин. Запутанно написано. Ни хрена не понятно, что мне теперь светит». Вот и вся читательская грамотность.
Сидят как-то два мужика в гараже, водку трёхзвёздочную тянут, про жизнь разговаривают. Один, с бородой, и спрашивает:
— Слышал, Потанин-то, наш олигарх, «Яндекс» хотел скупить. А не смог.
— Да ну? — второй, лысый, аж привстал. — У него ж денег, блядь, как говна за баней. Че не смог-то?
— Да санкции, — машет рукой бородатый. — Продавцы, падлы, говорят: «Владимир Олегович, вы нам не подходите. С пробега снимайтесь».
Лысый задумался, бутылку донышком об стол постукивает.
— Понятно... Значит, не устроил. Как та «девятка» у Славки — вроде ходовая, а движок стучит, и передок битый. На хер никому не нужна.
— Именно! — бородатый хлопает себя по колену. — Вот и он теперь как та «девятка» — стоит на аварийке, а все мимо едут. А в салоне-то, гляди, кожа, климат-контроль и три шкафа долларов в бардачке... Только вот пробег, сука, не тот. Санкционный.
