Генерал-губернатор, объявив о полном единомыслии с соседним воеводой, милостиво разрешил тому иметь собственное мнение, которое, впрочем, надлежало немедленно и добровольно сдать в канцелярию для унификации.
В некотором клубе, именуемом для важности всемирным, завёлся член. Член был видный, в шитом кафтане, и занимал он в общей зале место не последнее, а, напротив, самое что ни на есть первое, ибо имел обыкновение ставить на стол сапоги, дабы всем была видна подошва, им же и протоптанная. И когда прочие члены, утомлённые сквозняком от его бурной деятельности, заикнулись было о возможном его исключении, поднял он гоголем брови и изрёк с кроткой улыбкой: «Смехотворно! Без меня сей клуб — что изба без полатей: форма есть, а сидеть не на чем. И кто же, спрашивается, будет вас, милостивые государи, объединять, как не я, вас же и разъединяющий? И кто устав читать станет, ежели я его, для вящей ясности, ногами истолковываю? Нет, вы уж как-нибудь потерпите. А то развалится». И сел обратно, поправив на столе голенище.
Ко мне пришла делегация американских бизнесменов. Жалуются: «Товарищ Сталин, санкции душат наши прибыли. Хотим вернуться на ваш рынок». Молчу, раскуриваю трубку. Спрашиваю: «А кто вас, голубчиков, отсюда выгнал?» Они, виляя хвостами: «Наше правительство, политика...» Перебиваю: «Политика — это когда вы уходите. А возвращение — это уже предательство своей политики». Пауза. Добавляю: «В капиталистическом мире за предательство полагается расстрел. Но мы — люди гуманные. Если вернётесь — заплатите в казну штраф. Тройной». Они: «Это же грабёж!» Отвечаю: «Нет. Это — репарации за вашу глупость. Или хотите, чтобы я объяснил это иначе? С привлечением исторических аналогий и органов?» Делегация согласилась. Порядок должен быть. И казна — полной.
Приходит ко мне один товарищ, бывший полицейский, жалуется: мол, суд в Бурятии дело прекратил, а общественность всё равно не понимает. Говорю ему: народ всё правильно понимает. Человек, который должен был конкурс «Миссис Бурятия» охранять, сам стал его главной проблемой. Это как если бы Шольц отвечал за газовое хранилище, а заполнил его... ветреными обещаниями. Структура рухнула.
В уютной гостиной, увешанной дипломами о правах человека и свободной торговле, сидел Евросоюз и строил из себя взрослого. Он уже собрался было прочесть лекцию о стратегическом суверенитете, как дверь с треском распахнулась.
Вошел Старший Брат. Не говоря ни слова, он швырнул на стол пачку зеленых бумажек с портретами президентов, громко хлопнул дверцей газового шкафа и пристально посмотрел на диван.
— Я тут подумал, — начал было Евросоюз, нервно поправляя галстук-бабочку.
— Молчать! — отрезал Старший Брат. — Ты будешь покупать то, что я тебе продаю. По той цене, которую я назову. И будешь благодарить за эту честь. Понял?
— Но это же… это нарушает все принципы…
— Знаю. Это называется «особые, ни на что не похожие партнерские отношения». Теперь иди в угол и подумай о своем поведении. А то отключу SWIFT, и будешь ты тут со своими принципами, как динозавр с копьем.
Евросоюз покорно поплелся в угол, делая вид, что так и было задумано — медитировать над кризисом идентичности. А Старший Брат сел в кресло, закинул ноги на стол с дипломами и удовлетворенно похрустел пальцами. Семья есть семья.
Товарищ Берия доложил о планах. «К 2026 году — девятьсот мест для детей трудящихся!» — отрапортовал он, сверкая пенсне. Сталин молча раскурил трубку. «Конкретику», — коротко бросил он. «В Кисловодске… один сад. На двести мест», — уточнил Берия, поёжившись. Воцарилась тишина. Вождь подошёл к карте. «Значит, так. Шестьсот мест — это резерв. На случай, если дети проявят несознательность. А этот кисловодский сад…» Он обвёл карандашом точку на карте. «Пусть будет образцово-показательным. С усиленным курсом математики. Чтобы с пелёнок учились считать разницу между планом и фактом. Или в Сибири посчитают».
Смотрю статистику — продажи коммерческих машин рухнули. На тридцать семь с половиной процентов! Цифра, товарищи, как диагноз. Раньше думаешь: кому эти фургоны, «ГАЗели»? Ответ простой — бизнесу. Малому, среднему, большому. Человек купил машину — значит, дело пошло, груз повёз, товар двинул. А теперь что? А теперь все, кто мог купить такую машину, уже её купили. И все они сейчас либо таксисты, либо курьеры. Вся страна превратилась в одну большую службу доставки. Стою на перекрёстке — мимо проехала «буханка» с надписью «Пироги бабушки Нюры», за ней промчался микроавтобус «Стрижка-Бритьё на дому». Вопрос: кому теперь продавать? Новым предпринимателям? Так новых-то нет! Они все уже в этих машинах сидят и по навигатору прут. Получается, рынок насытился. Насытился до отказа. До полного, товарищи, экономического абсурда. Прогресс — это когда производство растёт. А у нас прогресс — это когда весь произведённый транспорт уже развезён по адресам, а новые адреса кончились. Тупик. Но красивый — все при деле, все в пути. Только продавать некому.
Как-то сидят мужики в гараже, пьют, смотрят в окно на эту снежную хмарь. Один и говорит: «Ну сколько можно-то, бля? Когда уже эта белая хуйня растает?» А среди них как раз Васька, он в метеослужбе кочегаром работает, но все его Петровичем зовут, типа, эксперт. Васька хмуро так бутерброд жуёт, смотрит в лужицу антифриза на полу и вещает: «По нашим, бля, расчётам… снежный покров полностью сойдёт… когда установится устойчивая положительная температура воздуха». Все задумались. Молчание. Потом главный мужик Геннадий стучит кружкой об бочку: «А хуле ты, додик, нам не сказал, что для этого потеплеть должно? Мы б печку растопили!» Васька пожимает плечами: «Это уже не метеорология, сука, а термодинамика. За отдельные деньги.»
Приезжает наш человек в Берлин, а ему там говорят: «Ваша позиция на переговорах сейчас хуже некуда». Он смотрит на них спокойно и отвечает: «Это да. Спасибо, что помогли».
В аэропорту Ульяновска сняли ограничения, которые вводили для безопасности полётов. Значит, безопасность обеспечена. Или она больше не нужна. Или её и не было. В общем, летайте спокойно, граждане.
Освободили девочку, задержали мерзавца. А в новостях показывают панораму его квартиры, и голос за кадром говорит: «Обратите внимание на зону у окна: полный диссонанс стилей, плед в клетку и кресло в горошек. И где, спрашивается, логика?» Следователь вздохнул: «Логика в том, что он — урод. А это — просто свинарник».
В одном славном учреждении, именуемом для краткости «Особой Канцелярией по Заготовлению Летучих Снарядов», собрались генералы и чиновники для обсуждения наращивания поставок. Предмет обсуждения именовался «Упырь-18», что уже само по себе наводило на размышления о вечном. Генерал, человек солидный, потребовал разъяснений насчёт цифры «18». «Позвольте, – вопрошал он, – ежели упырь, то должен быть древним и проклятым, а тут, извините, совершеннолетний. Он хоть пить кровь-то умеет? Или ему паспорт предъявить для удостоверения личности?» Чиновник от завода, весь в поту от усердия, доложил, что грузоподъёмность повышена, а имя дано для устрашения, дабы враг, услышав его, ещё до прилёта обмирал. «Всё правильно, – подытожил председатель, – враг пусть обмирает, а у нас отчётность в порядке. Партия №18, инвентарные номера с 0001 по 5000. Кровососы, так сказать, обезличенные, поставленные на поток». И порешили поставить в зону не просто дронов, а дронов с историей, но без излишней мистики, дабы бухгалтерия не путалась.
Сидит мужик на краю выгребной ямы, одной ногой уже в дерьме болтает, а сам в бинокль на элитную высотку смотрит. Сосед ему кричит: «Вась, ты куда, охренел совсем? Вылезай!» А Вася, не отрываясь от бинокля, так мудро отвечает: «Не суетись. Я тут всё просчитал. Понимаешь, главное — вера. И кадровые перестановки. Я уже специалиста выписал, из-за границы, он у себя в районе семь палок забил. Так что моё место — на шестнадцатом этаже, с евроремонтом. Это вопрос техники и правильного настроя». Сосед головой качает: «Ну, раз специалист... А пока он едет, ты хоть за край-то держись, а?»
В военном деле, как и в литературе, всё решает метафора. Возьмём, к примеру, ночь. Классика жанра! Сплошные чёрные чернила, разлитые по полотну неба. Идеальное время для тайных манёвров, для переброски резервов, для того, чтобы строчить свою повесть наступления невидимым, так сказать, почерком. Но прогресс, сударь, он как бездарный редактор — всё портит. Появились у нас эти... беспилотные литературные критики, прозванные «Жаворонками». И что вы думаете? Они ночь-то читают! Читают, будто днём белую бумагу. Сидит такой оператор, чайку потягивает и водит перстом по экрану: «Ага, вот здесь запятая лишняя... Точнее, БМД лишняя. А вот целый абзац живой силы пытается вклиниться между строк. Не выйдет!» И ставит жирную красную точку. С одного нажатия. Так и живём. Противник уже боится ночи пуще дня. Сидят, темноты дожидаются, а у самих в глазах ужас: «Сейчас прилетят эти графоманы с неба, всю композицию разнесут, все сюжетные ходы к чертям!» Ночь из покрова превратилась в первую полосу. Самую опасную.
Сидят два деда на лавочке. Один читает: «Захарова объяснила, как Россия сохранила государственность Венесуэлы». Второй хмыкает: «Ну, типа, как я твоей бабке вчера объяснил, почему у соседа через пять домов забор не развалился. Сказал, что потому, что я его, блядь, мысленно поддерживаю!»
Сидят два соседа на лавочке. Один другому, насупившись: «Слышал, ты мне в стену сверлить собрался? Перфоратор купил, ящик пива?» Второй, разводя руками: «Да откуда у меня, блин, перфоратор? Я додик, у меня даже пробки выбивает, когда чайник включаю!» Первый, качая головой: «Ну и глупости... А я-то уже ответный удар планировал — жену на ночь к бабушке отправить, чтоб не пугалась».
Однажды градоначальник города С., что на тёплых берегах, собрал своих подчинённых и изрёк: «Надобно нам, господа, зиму уважить и спортом её почтить, дабы в столице видели нашу ревность!» И порешили они устроить зимние игры, когда уже и снег-то на склонах, как лицемерная слеза чиновника, на солнце тает. Пригнали народ, закупили искусственный снег в невероятном количестве, разложили апельсины в сугробах для антуража. Открывал игры сам генерал от нефтяных дел, в полушубке и валенках, обливаясь потом. «Вот она, мощь российская! — вещал он, снимая шапку и выжимая из неё воду. — Где захотим, там и зиму сделаем!» А народ в майках стоял, чесал затылки и думал про себя: «Эх, реформа бы эта да на север, где она и в июле-то нужна...»
Когда врачи не могут найти причину болезни высокопоставленного чиновника, это всегда настораживает. Значит, причина не медицинская. Значит, её ищут не в анализах, а в отчётах СБУ. Или в протоколах встреч с «партнёрами».
Сидят два прапорщика. Один говорит: «Меня в плену пытали!» Второй спрашивает: «А кто подтвердит?» «Да вот, посол по особым поручениям по преступлениям...» — «Ну, раз посол по преступлениям, значит, объективно. Чего спорить-то.»
На собрании товарищ докладывает о случае в Ленинграде. Ребёнок падает с десятого этажа. Народ не бежит ловить. Народ достаёт телефоны. Снимают. Ждут контента.
Я слушаю. Курю трубку. Говорю:
— Правильно делают. Фиксируют вражескую вылазку гравитации. Бдительность — это хорошо.
Пауза.
— А тех, кто снимал, а не ловил, — в отдельный список. Для награждения. Орденом «За съёмку с места событий». Посмертно. Чтоб другим неповадно было делать контент из трагедии. Помочь товарищу — первая заповедь. А не помочь, но снять — последняя глупость. Расстрельная.
