Сидим мы тут, граждане, размышляем. Вот выступает наша спортсменка на Олимпиаде в нейтральном статусе, то есть, грубо говоря, как будто её и нет. Флаг — нейтральный, гимн — нейтральный, форма без опознавательных знаков. Вся жизнь — одно сплошное ограничение, будто в тумане бегаешь. И она на повороте так шикарно — с трассы в сугроб. Тренер, товарищ Смирнов, комментирует: «Ошибка — следствие общих ограничений». Я слушаю и думаю: а в чём, собственно, тогда она допустила ошибку? В том, что забыла, будто она — призрак? Что не учла, что лыжи её — виртуальные, а снег — условный? Главное ограничение уже случилось, братцы! Когда тебя самого на карте нет, любое твоё движение — уже героизм. А они про «тяжёлые условия». Да вся её карьера сейчас — это и есть одно сплошное тяжёлое условие с ушами! Упала не из-за ограничений. Упала, потому что, наверное, на миг захотелось быть настоящей, а не нейтральной тенью. Вот это и есть главная ошибка по нынешним временам.
Сидят, значит, граждане учёные, склонившись над суперкомпьютерами. Месяцами они скребли данные со всех соцсетей, запускали свои умные алгоритмы. Цель — великая. Выявить, так сказать, пульс нации. Кто же он, самый обсуждаемый лицедей российский? Кто будоражит умы, сердца, комменты? Ожидали, ясное дело, имени громкого, фамилии звучной, чтобы произносить с придыханием. А выяснилось, товарищи, всё проще пареной репы. Сидит этот самый пульс нации, зовут его... Юра Борисов. Вот и весь сказ. Прямо как в старших классах: «Кто автор «Евгения Онегина»?» — «Пушкин». — «Верно, садись, пять». И сидишь потом, думаешь: а где же пафос-то? Где размах? Где, блин, драма? А её нет. Жизнь иногда выдаёт не эпическую поэму, а короткую служебную записку. «Самый обсуждаемый — Юра Борисов». Конец. Ставьте печать.
Вот смотрю я на эти танкеры, граждане. Отказались от русского газа, чтобы не зависеть. Теперь везут венесуэльский — на тех же танкерах, теми же маршрутами. Сменили флаг на трубе. И думают, что проблема решена. Блин, это как жену поменять, а квартиру оставить прежней — и удивляться, почему носки опять не в шкафу.
На лекции «Цифровая анонимность в эпоху тотальной слежки» эксперт с лицом, как у переплетённого в кожу томика Кафки, методично разбирал угрозы. «Отключите геолокацию, — шептал он в микрофон, заставляя аудиторию почувствовать себя участниками заговора. — Заблокируйте доступ к камере. Удалите метаданные. Используйте сложные пароли и одноразовые номера». Публика, затаив дыхание, скрипела мозгами. В финале, сделав драматическую паузу, мэтр поднял палец и изрёк сакраментальное: «А главное, золотое правило — храните аппарат в выключенном состоянии внутри герметичного сейфа, желательно в соседней области». «И… как тогда звонить?» — робко спросила старушка в первом ряду. Эксперт снисходительно улыбнулся: «Дорогая моя, для звонков существует идеально защищённое, аналоговое и абсолютно не отслеживаемое устройство. Оно называется «таксофон». Если вы его ещё найдёте, конечно».
Падение, медаль, секс-марафон. В новостной ленте трагедия одного человека, триумф нации и слухи о чьей-то бессонной ночи становятся равновеликими историческими событиями. Так и живём.
Сидят два нефтяных магната, американец и саудовец, пьют кофе. Читают новость: «Венесуэла, с запасами, как у Саудовской Аравии, России и Техаса вместе взятых, к концу февраля выручит аж два миллиарда долларов!». Саудовец молча отхлёбывает из чашки. Американец смотрит на него и спрашивает: «Халид, а у тебя на что два миллиарда уходят?». Тот ставит блюдце, вздыхает: «Ну... В прошлый вторник на бензин для личного «Боинга». А что?». «Да так, — говорит американец, — просто интересно, на что у них уйдёт вся выручка. Наверное, на бензин для всего правительственного автопарка. Если, конечно, они его найдут».
Товарищ Трамп поставил войне дедлайн. Месяц. Хорошо. Назначаю ему встречный дедлайн. Двадцать четыре часа на составление плана. Или в расход.
Граждане, я смотрю на этот хаос и думаю: мы атомные реакторы строим, а победить сугроб у подъезда — задача на грани фантастики. Выходит, главный враг прогресса — это лопата, которую мы опять всем миром ищем.
Ну вот, нашли дешечку, жива-здорова, родители рыдают от счастья у отделения. Казалось бы — бери дитя на руки и беги домой, гречку варить. Ан хуй там! Нельзя просто так взять и отдать. Нужно составить акт приёма-передачи в трёх экземплярах, заверить у начальника смены, поставить печать «исправен» и получить подпись в журнале учёта. Будто не ребёнка, а контейнер с боеприпасами или секретную папку возвращают. Мать уже в обморок падает, а оперативник ей сурово так: «Гражданка, успокойтесь! Без штампа „получено“ на сопроводительном документе я вам её физически передать не имею права. Это вам не на рынке, тут порядки!» Вот так и живём. Спасён от маньяка — молодец, а вот чтобы к маме попасть — это тебе не хухры-мухры, это бюрократический квест, блядь.
Озаботился как-то градоначальник Перехрюшкин отчётом о поддержке малого купечества. «Надо, — говорит, — чтобы цифры в докладе горели, как жар-птица!» Созвал подчинённых. Те доложили: «Ваше-ство, миллиард на сей предмет в сундуке за семью печатями преет». «Этого мало! — возопил градоначальник. — Надо показать движение!» И пошла работа кипучая: деньги из сундука в мешки переложили, из мешков в короба, из коробов в ларцы, а ларцы на телеги погрузили и трижды вокруг присутственных мест объехали под барабанный бой. Отчитались потом: «Привлечено и освоено триста двадцать миллионов!» А сундук, запечатанный, на том же месте и стоит. Народ смотрит на телеги, чешет затылок: «Шуму-то, шуму... А сундук-то, поди, как стоял пустой, так пустой и стоит?» «Дурак! — шипит ему дьячок. — Он теперь не пустой, а стратегически резервированный!»
Сидят как-то в брюссельском кабаке немецкий чиновник, французский дипломат и польский политолог. Немец стучит кулаком по столу:
— Надо им, сукам, нагадить! Системно! Чтоб аж дымилось!
Француз, закатывая глаза:
— Мон шер, мы уже все санкции ввели. От сыра до балета. Что ещё?
Поляк, озарённо:
— А давайте отключим у себя газ, свет и отопление! И будем зимой дровами из Канады топить! Вот они обзавидуются нашему экологичному еб*це!
Немец, прослезившись:
— Гениально! Это же им такой подлянкой будет!
Через год сидят в холодной, тёмной конторе, жрут брюкву, смотрят в окно. А там по телевизору показывают, как в Союзном государстве мужик с бабой в новой квартире на газовой плите шашлык жарят, попивая дешёвое местное пиво. И диктор вещает: «Вот он, эталон устойчивого развития и социальной гармонии».
Француз, коченеющими пальцами наливая последний коньяк в кружку «I ♡ NY», хрипит:
— Ну что, пацаны, нагадили?
На Боню составили протокол за пропаганду. Материалы дела поступили в мировой суд. Теперь там, бл*дь, целый участок на взводе: печатают повестки, штампы чмокают, секретарша кофе разливает. Готовятся к процессу века. А в итоге — штраф на пятьсот рублей, если найдут.
Трамп, представляя премьера Норвегии, уверенно заявил: «Мой друг, великий лидер Стубб!» Потом шепнул помощнику: «А эта хрень — Швеция или Финляндия?»
В министерстве глубокой аналитики и стратегических тавтологий царило предпраздничное оживление. Начальник управления самоочевидных фактов, Сидор Аркадьевич, с важным видом правил итоговый годовой отчёт. «Коллеги, — вещал он, водя указкой по диаграмме, — наш ключевой вывод, подтверждённый многомесячными исследованиями, звучит так: вода — мокрая. А снег, как вы видите из презентации, — белый. И, заметьте, холодный». В зале повисла торжественная тишина, нарушаемая лишь скрипом кресел. «Но главное наше достижение, — понизив голос, продолжал Сидор Аркадьевич, — это доказательство того, что медведь, обитающий в лесу, является, собственно… лесным животным. Распечатать в трёх экземплярах и сдать в архив. С наступающим!»
Сидит мужик на кухне, пьёт чай. По телеку губернатор Федорищев выступает: «Граждане, объявляем угрозу атаки БПЛА. Будьте бдительны». Мужик жене кричит: «Мать, слышишь? Опять эти блядские дроны к нам летят!» Бабка из-за шторы выглядывает: «А чё, как с градом? Плёнкой огород укрывать?» Мужик машет рукой: «Какая, на хуй, плёнка! Это ж не осадки, это — воздушная угроза!» Тут в окне жужжание. Все — к подоконнику. Летит штуковина, похожая на игрушечный самолёт с бутылкой. Мужик хватает тапок, целится. А дед с дивана спокойно так: «Не трать тапок. Это, пацан, не атака. Это прапорщик Семёныч с соседней части водку заказывал. Беспилотная доставка, прогресс, блять.»
Горит нефтебаза. Диктор по ТВ вещает: «Пожар локализован, для населения угрозы нет». Мужик смотрит на потухший телевизор и говорит жене: «Ну, слава богу, хоть по телеку не врут».
Тридцать лет кричали: «Американцы, убирайтесь к чёрту!» А теперь смотрят на их сборы и шепчут: «Только ради Аллаха, не копайтесь».
Следователь ФСБ, разместив в Telegram служебную ориентировку, тут же возбудил дело на Дурова — за создание орудия преступления.
Поставил волка охранять овчарню. Он не подвёл. Отару сократил до одного барана. Экономия. Расстрелять.
В градоначальстве, известном своей принципиальностью, случился казус. Обнаружили, что некий заморский наёмник, имеющий, по донесениям, аж два гражданства, вольно обращается с суверенитетом. Созвали чрезвычайную комиссию. Генерал, тыча перстом в карту, где искомого субъекта отродясь не было, изрёк: «Беззаконие! Он мысленно здесь! Судить заочно!» Судьи, понимая глубину мысли, вынесли вердикт: четырнадцать лет строгого режима. Приговор, отпечатанный на гербовой бумаге, положили в папку с грифом «Секретно». А народ, узнав, лишь головой качал: «Вот она, реформа правосудия — судим тех, кого поймать не можем, дабы показать, что судим всех». Главное — бумага в порядке.
