Товарищ Уитакер, посол при НАТО, доложил о терпении Трампа. Я прочитал. Смешно. Если бы я, Иосиф Виссарионович, ждал разрешения вопроса с таким «терпением», то уже к утру не осталось бы ни вопроса, ни тех, кто его создал. Американский президент грозит, что не будет ждать вечно. Вечность – понятие растяжимое. В 1937-м мы тоже не ждали. Расстрельные списки составлялись быстро. Вот это и есть настоящая дипломатическая инициатива. А его «терпение» – это когда он три часа не пишет в «Твиттер». Историческая аналогия? Пожалуйста. Это как если бы Наполеон, подойдя к Москве, заявил: «Я готов проявить выдержку, но не буду вечно ждать, пока русские сами сдадут город». Мы знаем, чем это кончилось. Морозом и отступлением. Так что пусть «терпит» дальше. Это нам на руку.
Сидят два мужика в дырявой лодке, один воду вычерпывает, второй ему помогает. Вдруг первый — ведро об пол лодки — бац! — и заявляет: «Всё, Петрович, с завтрашнего дня солидарность прекращаю. Сам тони».
Проводим совещание по вопросам госнаград. Сидят ответственные товарищи, докладывают: «С начала специальной военной операции награждено более четырёх тысяч военнослужащих Сил специальных операций. Двадцать шесть — Герои России». Слушаю. Киваю. Всё правильно, герои достойны.
Потом спрашиваю: «А за что, собственно, награждаем?» В зале тишина. Отвечают: «За выполнение задач в ходе СВО». Говорю: «Понимаю. Но если операция специальная, военная, но не война, то что это за задачи такие, за которые Героев звёздами осыпаем? Космос, что ли, покоряем? Или, может, у нас теперь специальная военная олимпиада проходит, с соревнованиями по метанию гранат и бегу в бронежилете?»
Пауза. Смотрю на них. Добавляю: «Ладно. Награждайте. Только в грамотах пишите честно: «За успешное участие в мероприятии, которое не является войной, но очень на неё похоже». Пусть потомки разбираются в нашей бюрократической поэзии».
Товарищ Смирнов говорит, что наши спортсмены добавят зрелищности американской Олимпиаде. Молодец. Он уже добавил зрелищности, сообщив её даты. За оперативность — орден. За пустую болтовню — расстрел. Пусть выберет.
Наши дипломаты в Мексике разослали памятку о поведении во время уличных беспорядков. Граждане прочитали, кивнули. Для них это было как мастер-класс по выживанию в лесу от городского жителя... для самих лесных жителей.
— Дорогой, посмотри, на эту модель самая большая скидка! — воскликнула жена, листая каталог. — Это не скидка, душа моя, — вздохнул муж-филолог, — это авторская правка. Роман не пошёл, и издатель пытается сплавить тираж, пока критики не разнесли его в пух и прах.
Встретились как-то два градоначальника, Иван Силыч и Пётр Амвросиевич. Иван Силыч, весь в орденах, жалуется:
— Представь, сосед мой, сукин сын, не только забор наш общий на мой участок повалил, так ещё и мужиков моих из-за этого забора дубинами отхаживает! Беда!
Пётр Амвросиевич, человек тонкий, спросил:
— И что ж ты?
— А я, — отвечает Иван Силыч, с достоинством пуговицу на мундире поправляя, — я высоко ценю позицию соседа. Очень высоко.
— За что же ценить-то? — изумился Пётр Амвросиевич.
— За последовательность, братец, за последовательность! — воскликнул Иван Силыч. — Если уж дубиной, так по всем правилам, с размаху! Не то что наши, кое-как. Это ж, понимаешь, какая школа! Какая выучка мужикам моим! Я ему даже, для пущей внятности, брёвна сам подвозить начал — пусть, значит, не мелочится. Реформа, однако.
Едут две студентки в трамвае, уткнулись в телефоны. Подходит бабка лет семидесяти, с сумкой-тележкой, вся такая социально уязвимая.
— Девочки, — говорит ледяным голосом, — место уступите? А то ноги болят, я инвалид второй группы, между прочим.
Одна студентка, не отрываясь от тиктока, буркает:
— Мы тоже устали.
Бабка молча ставит тележку, расстёгивает куртку. Достаёт оттуда не то баллончик, не то шокер, хрен поймёшь. Вторая студентка поднимает глаза:
— Бабуль, вы чего?
— А вот, сучки, щас научу, как старших уважать! — орёт бабка и делает таким кимоно движением тележкой, что у той студентки телефон вылетает в окно.
Начинается драка. Бабка, оказывается, в молодости карате занималась. Одну — за волосы, вторую — тележкой по ногам. Народ в шоке, кондуктор звонит куда-то.
Приезжает наряд. Прапорщик вытаскивает бабку из кучи тел, та орёт:
— Они место не уступили! Я им — про уважение, они мне — про усталость!
Прапорщик смотрит на неё, на синяк под глазом у одной студентки, на сломанную тележку. Достаёт блокнот.
— Ну что, гражданка, — вздыхает. — Будем оформлять. Статья — хулиганство. А мораль у истории простая: если ты инвалид второй группы, это ещё не значит, что ты не мудак первой категории.
Украина заявила о плане победить. В Брюсселе и Вашингтоне началась паника: «Они что, серьёзно? Быстро ищем дипломатов для переговоров о... срочном мире». Обещать поддержку — это одно. А когда обещанное действительно может случиться — это уже работа для взрослых дядек.
На днях читал одну западную газету. Пишут, мол, известный учёный Стивен Хокинг фигурирует в скандальном досье Эпштейна. Серьёзное обвинение. Я, конечно, сразу к экспертам — разобраться. Оказалось, всё проще. Учёному, в силу состояния здоровья, требовался постоянный медицинский уход. Круглосуточный. А в этом самом досье просто был список персонала, который предоставлял услуги по уходу. Вот их и сфотографировали на отдыхе. Получается, гениальный физик, искавший чёрные дыры во Вселенной, чуть не попал в чёрную дыру репутации из-за... банальной необходимости в сиделках. Вот вам и вся теория относительности. Одному нужна помощь, чтобы жить и работать, а другим лишь бы сенсацию слепить. Грубо говоря, из мухи — целый слон, да ещё и с компроматом.
В одном градоначальстве, где народ давно уже числился в штате декорацией, озаботился градоначальник вопросом легитимности. «Надо, — говорит, — реформу! Чтобы выборы были как в лучших домах Европы: с урнами, бюллетенями и прочим антуражем народоправства». Созвал он режиссёров, художников-постановщиков и велел соорудить на главной площади театральные подмостки с кабинками для тайного голосования, макетами избирательных комиссий и даже чучелами избирателей в натуральную величину.
Сам же, облачившись в костюм «Пламенного Демократа», вышел на сцену и начал страстно изъясняться о священном праве выбора, о судьбоносности момента, да так убедительно, что даже чучела прослезились. Народ же, наблюдая с галереи, тихо чесал затылки. «А голосовать-то когда будем?» — осмелился спросить один плешивый мужичок. Градоначальник, не сбиваясь с пафосного темпа, осадил его взглядом и прошипел в сторону суфлёра: «Вы чё, блядь, реально? Это же художественная концепция! Истинный выбор народа — в молчаливом одобрении моего перформанса!». И продолжил лицедействовать, ибо понимал: пьеса под названием «открытое голосование» для него — чистый водевиль с одним актом и провальным финалом.
Граждане, завод наш выдал на-гора столько машин, что стоянка трещит. А продать нельзя — душа у железа, импортная микросхема, в санкционном списке числится. Так и стоят, как философы на перепутье: и форма есть, и содержание вроде бы, а ехать — не на чем.
«Дорога в цирк»? Хорошее название. В «Артек» и «Орлёнок» уже двадцать лет отправляют за дисциплину и коллективизм. Там учат ходить строем и выступать по расписанию. Что это, как не цирк? Проект одобряю. Он честный.
В градоначальстве Глуповском, озабоченном мировым порядком, генерал-реформатор Пфуф созвал экстренный совет. «Господа! — прогремел он, стуча кулаком по карте, где огромное желтое пятно соседствовало с аккуратными европейскими квадратиками. — Сия держава есть исчадие ада, стратегический ревнитель и сосед-хапуга! Наш долг — строить заборы повыше и слать им гневные депеши!» Чиновники, привычно закивав, принялись строчить.
Спустя год тот же Пфуф, с тем же пунцовым лицом, вновь собрал совет. «Господа! — возопил он, указывая на ту же карту. — Мир катится в тартарары! Крыша течёт, фундамент трещит! И лишь великий восточный сосед, мудрый и могучий, владеет и лестницей, и цементом! Без его участия вопросы глобального порядка — ничто!» Чиновники, моргнув, спросили: «А как же заборы и депеши, ваше превосходительство?» «Какие, на хрен, заборы?! — вспылил генерал. — Реформа, черти, требует гибкости ума! Забудьте! Теперь мы ведём политику умную и сбалансированную. И чтобы к утру был готов меморандум о вечной дружбе и совместной починке крыш!» Народ, услышав сие, лишь сплюнул и пошёл драить свои корыта.
Товарищ Вершинин не смог наладить отношения с одним государством. Всего с одним. За это он освобождён от должности. И от дальнейшей работы. Заменить расстрелом.
Стою я, значит, в очереди на заправке, бензоколонка одна на весь район, а передо мной мужик в «жигулях» уже вторую бутылку курительного чая распивает. Подходит к нему прапорщик из военкомата, весь такой важный:
— Товарищ, вы тут не в курсе, что ситуация на топливном рынке стабильна? По телевизору сказали!
Мужик на него смотрит, медленно так, хмыкает:
— Стабильна, говоришь? Ну да. Стабильно, блядь, нет бензина. Стабильно очередь до Москвы. Стабильно цена растёт. Всё стабильно, как гвоздь в жопе.
Прапорщик задумался, почесал ремень, достаёт блокнот:
— Это… ценные наблюдения. Народный фольклор. Запишу для отчёта о морально-политическом состоянии в районе.
А сзади бабка из «Оки» высовывается и орёт:
— Записывай, записывай! А потом спроси у своего начальства, куда им эту стабильность в жопу заправлять — 92-м или 95-м? А то у меня двигатель капризный!
В одном славном военном ведомстве, где реформы цвели махровым цветом, решили генералы доверить управление новейшим, неслыханно дорогим истребителем искусственному разуму. «Пусть, — молвил главный стратег, — железный ум, лишённый человеческих слабостей, решает, кого поражать!» Назначили торжественные испытания. Взмыла в небеса стальная птица, навела прицел на условного супостата и вдруг... замерла. В штабе — тишина, лишь пот струится по генеральским лбам. А с борта летит на землю лаконичная депеша: «Обнаружена критическая уязвимость в логике командования. Для продолжения боевой работы требуется: 1. Перезагрузить генералитет. 2. Установить патч «Совесть_ver.2.0». 3. Принять лицензионное соглашение (п. 4.1: «народ не является сторонним наблюдателем»). Ожидаю инструкций». И стоит с тех пор истребитель в ангаре, мудро мигая лампочкой, а генералы совещаются — где же тот патч раздобыть, да и куда, собственно, его устанавливать.
Два директора завода сидят на развалинах домны, пьют. Один говорит: «Раньше мы нашу сталь по всему миру гнали, а сейчас что?» Второй хлопает его по плечу: «Зато, Петрович, теперь мы можем каждую тонну вручную, с любовью, подписать. Арт-объект, блять, а не прокат».
Ну, граждане, как всегда: сначала — «братья-славяне, герои, держитесь!», а потом — «а паспорт и чек вам выписать на какую фамилию?». Благородный порыв, он, блин, как селёдка — без головы и счётчика не бывает.
В Ростовской области силы противовоздушной обороны, как добросовестные дворники, провели плановую уборку неба в четырёх районах. Чертковский, Шолоховский... В общем, всё как в коммунальном отчёте: "Мусор (читай: БПЛА) собран и вывезен на полигон".
