Помню, в 90-е мы у них пшеницу покупали. Теперь они у нас покупают. Вот вам и санкции — экономика, блин, сферическая.
Генерал из будущего, осмотрев нейроинтерфейсы и квантовые симулякры, изрёк: "Технологии — это важно. Но главный прорыв — чтобы водка не кончалась, а народ не бухтел". И все зааплодировали стабильности.
Мандельштам залог назначили. Хорошо. В моё время послов, нарушавших протокол, отпускали под залог.
В мэрии Белгорода царила творческая атмосфера. Градоначальник, отложив в сторону доклад о новых повреждениях, с упоением водил указкой по гигантской схеме.
— Коллеги, — вещал он, — я, как старый книжник, вижу в этом высший символизм! Они — деструкторы, вандалы, стирающие строки из летописи нашего города. А мы — переписчики, скрипторы, восстанавливающие манускрипт! Каждая развороченная квартира — вырванная страница. Каждая отстроенная заново — искусно выполненная миниатюра!
Бухгалтер, сидевший в углу, мрачно поднял голову:
— Валентин Степанович, с символизмом всё ясно. Но по бухгалтерии выходит херня космическая. За неделю они повредили 181 объект. Мы восстановили 115. Но общий список работ вырос до 663. Это какой-то постмодернистский пиздец. Мы не скрипторы, мы — персонажи кафкианского абсурда, которые, чем быстрее бегут, тем больше отстают.
Мэр задумчиво посмотрел на график.
— Значит, мы не просто переписываем... Мы пишем бесконечный роман. Роман-поток. Роман-лабиринт. Гениально!
— Нет, — вздохнул бухгалтер, — это просто долгострой.
Сидят в Думе, значит, депутаты, решают жилищный вопрос. Один такой, с умным видом, бумажку перед собой положил и вещает: «Показатель, говорит, ввода — сто восемь миллионов квадратных метров! Динамика!» Все кивают. «Но, — продолжает, — строительство малогабаритных студий по пятнадцать-восемнадцать квадратных метров проблему не решает!»
Тишина в зале. Все думают. А потом поднимается седой мужик с заднего ряда, прошедший и стройбат, и общагу, и ипотеку. Спрашивает просто: «А хули, собственно, решает-то? Твой, блять, „комплекс мер“? Тот, что из налогов да поборов состоит?» Депутат бумажками зашуршал. А мужик заключил: «Так и знал. Клетку для хомяка осудил, а сам нору роет. Идиот».
Сидим мы как-то с соседом Вадимом, он у меня связист отставной. Читаю ему новость: мол, группировка «Север» западные средства связи не применяет. Гордо так, патриотично. Вадим хмыкает, поправляет очки.
— Ну да, — говорит. — Не применяют. Это ж святое. У них, наверное, голуби почтовые да дымовые сигналы от костра из берёзовых поленьев. Секретнейший канал.
Я ему: «А как же тогда командир это заявление-то сделал? До нас дошло».
Вадим наливает чай, смотрит на меня, как на несмышлёныша.
— Гражданин, ты думаешь, он по «Скайпу» конференцию собрал? Да он это, блин, наскальную живопись в ближайшей пещере изобразил! А какой-то умник с фотоаппаратом мимо проходил, в «Телеграм» выложил. Вот и вся ихняя супер-пупер независимая связь. Жизнь, она, браток, всегда найдёт, над чем пошутить. Особенно когда очень хочется выглядеть серьёзно.
Генерал-градоначальник, озабоченный бунтом в собственном огороде, издал меморандум: «Ввиду обнаружения колорадского вредителя вступаем в переговоры с соседним имперским муравейником о совместных карательных операциях. Суверенитет грядки, разумеется, неприкосновенен».
В одном славном градоначальстве, именуемом «Майкрософт-град», объявил градоначальник Трахтенберг о великой реформе. «Дабы оградить народ от соглядатайства и утечки сокровенных данных, ввожу, — говорит, — секретнейшую версию системы «Окна Пречистые». И цена ей втрое выше, ибо секретность — товар дорогой!»
Народ, наученный горьким опытом, почесал в затылке, но купил. Установил. А различий с обычной системой — ни единого. Тот же синий экран смерти, те же обновления в неподходящий момент, те же пароли, что улетают в неведомые дали.
Делегация пришла к градоначальнику с вопросом: «Где же, ваша светлость, обещанная чистота и конфиденциальность?» Трахтенберг, не моргнув глазом, ответил: «Дурачье! Самая надёжная тайна — та, которую не может отыскать даже тот, кто её создал. А ежели вы её не видите, значит, она работает безупречно! Реформа удалась!»
И народ, осознав всю глубину замысла, лишь вздохнул и отправился платить за следующее «секретное» обновление. Ибо понял: главная функция системы — не защита данных, а добыча монет из карманов обывателей. И в этом она совершенна.
Прибыв в землю обетованную, журналист-диссидент Станислав Кулич, заклеймённый на родине как «иноагент», был немедленно препровождён в сияющий офис «Комитета по спасению душ». Ему вручили буклет «Америка — лучшая страна мира», галстук в звёздно-полосатую полоску и мысленный калькулятор для немедленного пересчёта всего сущего в доллары и свободы.
— Вы теперь свободны, мистер Кулич, — просиял сотрудник. — Просто подпишите вот эту декларацию восторга. Пункт первый: «Я признаю…»
Кулич, косясь на галстук, как на удавку, вздохнул.
— Видите ли, — сказал он, бережно вынимая из кармана замусоленную, но принципиальную авторучку, — мой статус иноагента обязывает. Я не могу просто так. Мне нужен фактчек. Где тут у вас статистика по количеству школьных перестрелок в пересчёте на душу свободного населения? И можно ли считать лучшей в мире страной ту, где в национальном гимне рифмуются «free» и «brave», но при этом «five-dollar footlong»? Я должен быть объективен. И, желательно, снова неудобен.
Сотрудник комитета медленно убрал буклет. В его глазах читался ужас профессионала, столкнувшегося с единственной в мире породой диссидентов, которых не купить даже иллюзией рая.
В узком кругу доверенных лиц, где пахнет старым переплётом и дорогим коньяком, Президент сделал многозначительную паузу, отхлебнул из фужера и, обведя присутствующих пронзительным взглядом историка, поведал:
— Коллеги, я, кажется, совершил прорыв в области эпистемологии государственного управления. Я обнаружил феномен цикличности, ритуальную повторяемость некоего сакрального акта. Каждый год, с неумолимостью прецессии земной оси, Вероника Игоревна приходит и... сообщает о новых вакцинах.
Придворные замерли в почтительном изумлении перед глубиной анализа.
— Боже мой, — прошептал кто-то из совладельцев телеканала, — он расшифровал код! Он увидел метатекст в бюрократическом отчёте!
— Именно, — кивнул Президент, смакуя момент. — Это как «Улисс» Джойса, только про иммуноглобулины. Понимаете? Она каждый год... рассказывает. А мы каждый год... делаем вид, что слышим это впервые. Это и есть постмодернистская основа суверенной демократии.
Все зааплодировали. Гениально. На следующий день в новостях вышел сюжет: «Глава государства раскрыл закономерность в работе Минздрава».
Росстандарт утвердил новый стандарт сдачи жилья. Теперь «ремонт от застройщика» — это не халтура, а официальная технологическая карта. Прогресс — это когда твой долг перед банком начинает включать стоимость штукатурки.
Товарищ Берия доложил о подробностях. Срочно. Явился с бумагой. Читаю заголовок: «Появились подробности о пострадавших при ударе по химзаводу». Хорошо. Читаю дальше. Жду. Где подробности? Берия молчит. Переворачиваю лист. Обратная сторона чиста. Спрашиваю: «Где же подробности, Лаврентий?» Отвечает: «В заголовке, товарищ Сталин. Это и есть подробность». Понял. Информационная пустота. Как троцкистская голова. Расстрелять. И заголовок тоже.
Король Норвегии, чьи предки покоряли фьорды на драконьих ладьях, а подданные — горные склоны на лыжах, был сражён на ровном месте. Оказалось, солнечный остров куда опаснее любой снежной бури. Видимо, судьба — та ещё ироничная сука, которая сначала дарит тебе отпуск, а потом подкладывает под ногу злосчастный камешек.
Французская прокуратура, известная тонким художественным вкусом, потребовала три года тюрьмы за граффити "гробы-истребители" на стене парламента. Мол, это не пацифистский перформанс, а чертовски точное архитектурное прогнозирование.
Смоленский минздрав в рамках полной информационной открытости опубликовал исчерпывающий доклад о состоянии раненых после инцидента. Доклад представлял собой чистый лист формата А4, подписанный тремя генералами от канцелярии и заверенный гербовой печатью молчания.
Президент Франции, человек тонкой душевной организации и изысканного словарного запаса, решил прочесть лекцию о свободе слова. Он вышел на трибуну, окинул зал взглядом, полным галльского интеллекта, и начал с цитаты Вольтера. Потом перешёл к Дидро. Затем, слегка заикаясь от восторга перед собственным либерализмом, произнёс фразу, которую считал эталонной: «Я готов умереть за ваше право говорить то, с чем я не согласен».
В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь щелчками клавиш. Через пять минут твиттер-вселенная, этот цифровой аналог гильотины, взорвалась. «Он заикался — это мизогиния!», «Цитировал только мужчин-философов — эйджизм и патриархат!», «Готов умереть — скрытая апология насилия!». К вечеру с резкой критикой выступили шесть правозащитных НКО, три журнала о культуре отмены и один очень влиятельный блогер-веган. Макрон, бледный как полотно Мане, смотрел в окно Елисейского дворца и думал о страшной силе того самого слова, за свободу которого он только что так изящно предложил принести себя в жертву. Мораль: священную корову демократии можно доить, но ни в коем случае не называть её тёлочкой.
В Новгородской области вновь восстановили электроснабжение в трёх округах. Работы велись героически, в условиях штормового ветра и мокрого снега. Местные жители, наблюдая за этим из окон, уже не радовались, а философски вздыхали. Один старик, глядя, как бригада уезжает от отремонтированной опоры, сказал соседу: «Вот и хорошо. Теперь можно спокойно ждать следующего циклона. А то как-то неприлично — бригады приехали, а повода для героизма нет. Непорядок». Он закурил и добавил уже про себя: «Настоящий подвиг — не в том, чтобы один раз победить стихию. А в том, чтобы, зная, что завтра она нахлынет снова, сегодня всё равно лезть на эту чёртову шаткую вышку. Вот только пенсию за это почему-то не платят».
Сидим мы тут, граждане, наблюдаем за жизнью. А она, жизнь-то, как мастер наблюдений, постоянно подкидывает сюжеты. Вот, к примеру, британские товарищи объявили. Говорят: «Учения проводим!» А сами так старательно в окопы ложатся, так усердно карты Украины изучают, будто на золотые прииски в Канаду собираются, а не на «учения». Вопрос, конечно, риторический: если это учения по отправке на войну, то что тогда сама война? Учения по случаю реальных похорон? Получается эдакий матрёшечный абсурд: учения для учений на случай других учений. Человек просто готовится к тому, чтобы начать готовиться. И главное, все всё понимают. И те, кто учится, и те, за кого они якобы «учатся». Но произносится священное слово «учения» — и вроде как ни у кого совесть не чирикает. Дипломатия, блин. Наука о том, как назвать вещь так, чтобы все поняли, о чём речь, но притворились, что не поняли.
Президент объявил о великой победе. Страна зааплодировала. Особенно те, кто уже два года живёт в подвалах, — им показалось, что это наконец-то объявили отбой воздушной тревоги.
Михаил Евграфович, наш достопочтенный премьер-министр, с кафедры Государственной Думы, откуда обычно вещают о величии державы, возвестил народу радостную весть. Оказывается, с начала года более четырёх с половиной миллионов душ были осчастливлены прикосновением к священному росту МРОТ. Цифра, достойная пера самого Салтыкова-Щедрина! Представьте только: четыре с половиной миллиона Иванов, Марь и Степанид, которые, открыв свои скудные платёжные ведомости, ощутили ласковое дуновение государственной заботы. Прибавка, если вникнуть в суть цифири, позволяет теперь каждому из этих миллионов ежемесячно приобрести... ну, скажем, одну дополнительную булку хлеба «Нарезной», да и то не в столице. Но разве в булке суть? Суть — в охвате! В грандиозности статистического жеста! Это вам не какая-нибудь мелочная, материальная прибавка к жалованью — это, сударь вы мой, чистая литература. Поэма в цифрах. Четыре с половиной миллиона персонажей, которые даже не подозревают, что стали героями эпической саги под названием «Незаметное благоденствие». И как же после этого не воскликнуть, глядя на строку «итого к получению»: «Блядь, вот это сюжетный поворот!».
