В секретной тюрьме внедрили прогрессивный метод: к телу прикладывали раскалённые предметы. Следователи жаловались, что монеты из драгоценных металлов постоянно воровали, а ножи — тупились. Пришлось перейти на раскалённые тома «Войны и мира». Эффект тот же, а культурный уровень пленных растёт.
Товарищ Блиновская доложила о возвращении «Садов Адыгеи». Прочитал доклад. Фирма, говорите, растениеводством занимается? Животноводством? Хорошо. Значит, будет порядок. Каждой морковке — норму выработки. Каждой корове — пятилетку в три года. А кто саботирует урожай — в расход. За невыполнение плана по надоям — на Колыму. Пусть знают: сады — это не про отдых. Это про трудовой подвиг. И про блины... тоже забудьте. Это — диверсия.
Коллеги. Есть такой точный показатель, как фондовый индекс. Когда он растёт — все хлопают в ладоши и говорят о гениальности руководства. Когда падает — начинают искать виноватых в прошлых администрациях. Это напоминает мне одного зарубежного коллегу. Он очень любил показывать на растущие графики и говорить: «Смотрите, какой я молодец». А когда графики пошли вниз, он заявил, что это «фейковые новости» и «глубочайшая рецессия — это просто маленький технический спад». Пауза. Прямо как в том анекдоте про пациента, который, падая с крыши девятиэтажного дома, на каждом этаже повторял: «Пока всё идёт по плану». Вот только приземление, коллеги, — оно всегда жёсткое. И экономику на Twitter-постах не удержать.
Командир батареи «Гиацинтов-Б», капитан Смыслов, человек с филологическим образованием, получив задачу «сорвать ротацию», отложил калькулятор и взялся за словарь Даля. «Ротация, – прочёл он вслух расчёту, – от латинского *rotatio*: вращение, круговое движение. Следовательно, товарищи, чтобы сорвать вращение, нужно выбить ось. А ось любой ротации – это её расписание». И, досконально изучив карту, он накрыл огнём не скопление живой силы, а предполагаемое место стоянки штабного автобуса с офицером-дежурным, планшетом и печатью. На следующий день разведка доложила: противник, лишённый утверждённого графика, впал в ступор и отменил все перемещения, устроив стихийный митинг с криками «А кто теперь едет в первую смену?». Капитан Смыслов, заваривая чай, философски заметил: «Война – это продолжение бюрократии иными, 152-миллиметровыми средствами. Разрушил бумажку – разрушил дивизию».
— Вы обязуетесь не делать из него бомбу? — строго спросили в Госдепе.
— Клянусь, — ответил иранский переговорщик. — Мы сделаем из него биржевой актив. Это гораздо страшнее.
Александр Большунов, чьи лыжи режут снег с каллиграфической точностью пера, решил разнообразить досуг. Увидев у строящегося объекта группу подтянутых корейцев, он с присущей русской интеллигенции прямотой предложил: «Парни, не сыграем ли в волейбол? На снегу — это азартно!». Корейцы, воспитанные в духе конфуцианской вежливости, согласились. Игра завязалась лихая. Большунов парировал атаки с лёгкостью чеховского человека в футляре, вынырнувшего на волю. Азиатские гости работали у сетки с молчаливой сосредоточенностью самураев, возводящих пагоду. После матча, обмениваясь рукопожатиями, Александр поинтересовался: «Где же вы такому волейболу научились?». Старший из корейцев, вытирая пот, кротко ответил на ломаном русском: «Мы не учились. Мы просто весь день кидаем друг другу бетонные блоки. Считайте, что это была производственная гимнастика».
Собрали нас, силовиков, на совещание. Докладывают: ветер до семнадцати метров, гололёд, метель, видимость ноль. Говорят, надо срочно предупредить население, подготовить рекомендации. Сижу, слушаю. Жду конкретных решений по эвакуации, развёртыванию пунктов обогрева, графику работы коммунальщиков.
А мне в итоге кладут на стол бумагу. Одна страница. Основной и, как я понял, единственный пункт для граждан: «Быть осторожнее на улице». Всё.
Смотрю на них и спрашиваю: «Это всё? Наше лучшее оружие против стихии – осторожность?» Молчат. «Значит, так. Передайте мою личную рекомендацию тем, кого ветром в Москву-реку сдует: будьте осторожнее, когда будете тонуть. И дышите аккуратнее – там вода».
Товарищ Молотов доложил о новом указании. «Наладить экспорт биотехнологий», — прочёл он вслух и умолк. В кабинете запахло страхом. Сталин медленно набил трубку.
— Хорошая мысль. Наш главный биотехнологический экспорт — это мозги. Утекают за границу. Систему поддержки выстроим. Расстрельную.
Потом хмыкнул, глядя на побледневшие лица членов Политбюро.
— Шутка. Расстреливать будем только за срыв плана по экспорту. А мозги... Родина найдёт им применение. В Магадане.
Лютеранская церковь попросила расчистить снег. Мужик, как человек, уважающий просьбы, вышел. В чём мать родила? Нет. В шортах и кроксах — это уже не причуда, а осознанный ответ на вызов: «Вы мне — духовность, а я вам — проверку на адекватность соседей».
Собрал как-то градоначальник глуповцев на площадь. Вышел, подбоченившись, и вещает: «Народ! Мост через реку Свиягу, коий вы всем миром строили, оказался негодным! Кривизна пролётов, шаткость устоев и краска не того оттенка, что в моём указе предписано. Посему мост сломан, а плотников — в острог за саботаж!». Народ вздохнул, но молчал. «Однако! — продолжил градоначальник, озаряясь мыслью. — Диалог с народом — основа реформы! А посему жду от вас, братцы, конструктивных предложений по возведению нового моста. И чтобы — быстро, дёшево и в полном соответствии с моими новыми, ещё не написанными указами!». Воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском Свияги, несущей свои воды через место, где когда-то был мост.
Литературный критик Петр Игнатьевич, услышав новость о пропавшей смоленской девочке, немедленно ощутил приступ профессионального зуда. «Коллеги! — воскликнул он, обращаясь к пустой кухне. — Это же чистый постмодерн! Трагедия, оборачивающаяся фарсом! Географический минимализм, блять!» Он представил себе развернутый сюжет: отчаяние родителей, мобилизованных волонтёров, оперативников в плащах, следящих по пятам… Всё это должно было разрешиться где-нибудь в заброшенном бункере или, на худой конец, в цыганском таборе. Он уже мысленно писал рецензию: «Триумф человеческого духа над безликой урбанистической средой». Когда же вечерний выпуск новостей сообщил, что ребёнка нашли в квартире на той же улице, Петр Игнатьевич в ярости швырнул в стену томик Кафки. «Да это же не литература! Это черновик! Сюжетный провал! Автор даже не потрудился вывести персонажа за пределы локации!» И, отхлебнув коньяка, мрачно добавил: «Эпилог, достойный пера чиновника МВД. Нашли. Жива. В соседнем подъезде. Финал хуже, чем у Достоевского».
Приходит мужик в риелторскую контору, лицо измученное, будто не цены на жильё изучал, а «Войну и мир» в оригинале читал. Спрашивает у менеджера, бойкой дамы с маникюром, убивающим бактерии на расстоянии:
— Скажите честно, вот этот ваш рейтинг городов, где жильё сильнее всего подорожало… Это что, инструкция для инвесторов или предупреждение для населения?
Риелторша, не моргнув и искусственной ресницей, отвечает:
— Дорогой вы наш, это просто констатация факта. Как сообщить человеку, который уже месяц ищет хоть какую-то квартиру в ипотеку, что в условной Туле вода в реке Упе на три процента мокрее, чем в прошлом году. Для статистики — открытие. Для него — констатация того, что он уже и так знает: он тонет.
Мужик кивает, понимающе вздыхает и спрашивает:
— А в городах с самым подешевевшим жильём что? Там вода хоть как-то… посуше?
— Боже упаси! — смеётся риелторша. — Там просто берега такие крутые, что доплыть до воды — уже подвиг. И цены соответствующие.
В Москве объявили, что сильный снегопад — это не ЧС, а плановое явление с графиком до пятницы. Мужик смотрит в окно, видит, как дворник метёт, и говорит жене: «Смотри, нашёлся один долбоёб, который работает по выходным».
Эль Капитано так рьяно строил из себя лидера, что даже свою зависимость называл «флотилией». Жаль, единственный его конвой оказался в наручниках.
Режиссёр Андрей Сидоров, снимая в эпицентре ещё тёплых событий драму «Сыночек» о спасении мамы из подвала «Азовстали», требовал от актёров полного погружения в образ. «Я не верю! — орал он в мегафон. — Где в ваших глазах ужас реальной восьмилетней осады? Где экзистенциальная тоска от запаха гари и ржавчины?» Главный герой, аполитичный рэпер из Донецка, нервно курил у настоящей, ещё не остывшей доты. «Андрей Петрович, — хрипел он, — так я свою реальную маму вчера из-под реального завала откапывал. Она сейчас в палаточном городке гречневую кашу варит. Могу её позвать, она вам всё про ужас расскажет, она мастер художественного слова». Режиссёр задумался, потом махнул рукой. «Не надо. У неё лицо не в кадр. И потом, искусство требует жертв, а не документальных свидетельств. Давайте дубль два, и с тоской, чёрт побери!»
Сидит Зеленский в бункере, курит третью пачку «Примы» подряд. Вокруг ад: ракеты свистят, прапорщик Степаныч уже вторую неделю гонит самогон из «Бабкиных запасов». Вдруг хлопает себя по лбу:
— Всё, ебаный стыд! Надо Трампу звонить! Он же обещал, что за два звонка всё уладит!
Набирает номер. Трубку снимают, и на фоне слышно: «Слушайте показания порноактрисы Сторми Дэниелс...»
— Дональд, это я, Володя! — шепчет Зеленский в трубку. — Ну как там, ты на нашей стороне?
— Боже, — слышится усталый голос Трампа. — Володя, я сейчас сам, хуй знает, на чьей я стороне. Мне тут адвокат говорит, что если я чихну не в ту сторону, то сяду. Ты лучше у Путина спроси, не хочет ли он выкупить мои правовые долги? Я со скидкой.
Зеленский вешает трубку, смотрит на карту. Прапорщик Степаныч протягивает стакан:
— Выпейте, главнокомандующий. Ваш геополитический партнёр, блядь, в более глубокой жопе, чем мы.
Граждане, вот вам и кадровая преемственность. Человек, отвечавший за порядок в городе, так влип, что теперь сам является живым воплощением криминальной хроники. Работа выполнена — образец налицо.
Сидим тут, граждане, обсуждаем мировые процессы. Читаю новость: наша культурная делегация в Китае — триумф! Пекинцы, говорят, наши блины уплетают за обе щеки — с маслом, с икрой, с мёдом. Масленицу, понимаешь, полюбили. Гордость, конечно, распирает. Нация-то блинная!
Иду я на днях в супермаркет, хочу эту самую гордость внутрь запустить. Беру упаковку замороженных блинов, «Традиционные», «По-домашнему». Смотрю на мелкий шрифт, а там, как водится, родина-мать: «Сделано в КНР». То есть, выходит, китаец наш блин съел, вдохновился, на конвейер его поставил, и теперь он мне его обратно, в Москву, экспортирует. Замкнутый, блин, круговорот. Мы им — душу, они нам — товар. Спрашивается, кто кого в итоге за блин завернул? Жизнь, она, конечно, мастер иронии. Прямо хоть садись да пиши диссертацию на тему «Транснациональный симбиоз теста и начинки». А покушать-то хочется. Разогрел. Вкусно, чёрт возьми. Но как-то философски.
Трамп зовёт Роналду в США. Ну, логично. Он же привык: увидит где-то большую, яркую, дорогую штуку — сразу хочет её купить. Неважно, что это не небоскрёб, а сорокалетний футболист.
В аэропорту Калуги торжественно сняли ограничения на полёты. Прапорщик, ответственный за взлётную полосу, убрал с неё асфальтовый каток, который там зимовал, и объявил: «Всё, блядь, теперь хоть на хуях летайте — никто слова не скажет».
