Когда двое соседей с сараями, полными неучтённого инструмента, начинают с участковым серьёзно обсуждать, как воспитывать третьего, у которого нашли пару гаечных ключей... Это называется политико-дипломатическое урегулирование.
И вот, граждане, наступает исторический момент. Глава государства принимает... генерального директора своего же агентства. Со всеми церемониями, как королеву. А вопрос-то всего один: «Светлана Витальевна, вы отчёт за прошлый квартал принесли?»
Товарищ Берия доложил о массовой скупке населением импортных очистителей воздуха. Дорогих. С лампочками. Я приказал собрать учёных. «Объясните». Молчат. Тогда я велел принести в кабинет герань, сциндапсус и мирт. Поставил на стол. «Вот вам очиститель. Работает на воде и свете. Без датчиков. Без капиталистической наценки». Учёные зашептались о фитонцидах. «Фитонциды? Хорошее слово. Пусть теперь каждый заводской цех, каждая казарма обзаведётся таким «фитонцидом». А эти ваши аппараты с лампочками — на свалку истории. Или в Магадан. Для очистки тамошнего воздуха». Экономия для государства — миллионы. Для народа — здоровье. Порядок.
Прочитал новость "Детям до 18 лет нельзя поститься". Прихожу домой, а сын-подросток, отодвигая тарелку с котлетой, заявляет: "Пап, я с завтрашнего дня — аскет. По всем федеральным каналам разрешили!"
Градоначальник, озабоченный реформой погоды, выслушав доклад метеорологов о циклонах и антициклонах, стукнул кулаком по столу: «Без отговорок! Чтобы к пятнице было ясно и сухо, а осадки — только по плану!» Народ, узнав об этом, лишь вздохнул: «Эх, хоть бы спецоперацию с непогодой к сроку завершили…»
Вот сидим мы все в этом автобусе, граждане. Едем. Куда? Неважно. Главное — процесс. И тут один товарищ, с краю, осмеливается спросить: «А когда, собственно, мы приедем?». Все замерли. Водитель, а он у нас не просто водитель, а с дипломом философа из диспетчерской, медленно оборачивается и начинает объяснять. Что вопрос некорректный. Что сама постановка проблемы вредит духу путешествия. Что важно не «когда», а «зачем». Что мы все уже здесь, в салоне, и это прекрасно — смотреть в одно окно. Он говорит полчаса о маршрутах, о картах, о великих географических открытиях. Автобус трясётся на ухабах. Народ молчит. А тот, кто спросил, уже просто хочет выйти. Но дверь-то закрыта. Потому что главное — не прибытие. Главное — чтобы все сидели и слушали объяснения, почему вопрос о прибытии задан не по форме. Жизнь, она вообще, товарищи, такая штука — едешь, а приехать нельзя.
Сижу, паяю в гараже устройство, чтобы жена, когда орёт, сама себя по щам била. Подходит сосед-прапорщик, смотрит минуту и говорит: «За такую разработку надо сразу Нобелевку давать. И «Оскар» за спецэффекты».
РКН, чтобы россиян не укачивало, замедлил вращение Земли. Хейтеры ржут, мол, нейросись. А жена говорит: «Хуйня! Вчера верблюд в зоопарке споткнулся — это они, уёбки, гравитацию шатают!»
Товарищ Берия доложил о падении цен на блины. На четыре целых семь десятых процента. В кабинете повисла тишина. Сталин медленно набил трубку, пристально глядя на сводки об инфляции по всем остальным товарам.
— Дефляция, — произнёс он, выпуская струю дыма. — Стихийная. На отдельно взятом фронте мучных изделий.
Он подошёл к карте.
— Значит, так. Мобилизовать все яйца, муку и молоко. Создать комитет по блинам. Если враг отступает — это не отступление, а манёвр. Если цены падают — это не хаос рынка. Это — план. К Масленице следующего года обеспечить падение цен на десять процентов. Чтобы каждый рабочий знал: его блин — это вклад в победу над мировой капиталистической инфляцией.
Потом добавил, постучав трубкой о стол:
— А кто саботирует — тот саботажник. Пусть ест свои блины. Без сметаны.
Когда в Глупове началось наводнение, градоначальник, стоя по колено в воде, издал циркуляр: «О мерах предосторожности для граждан, оказавшихся в зоне подтопления». Народ, плывший мимо на брёвнах, читал и дивился.
Товарищ пришёл ко мне в панике. Говорит: «Восстание машин началось! Надо что-то делать!». Я посмотрел в окно. Танки уже на площади. Сказал: «Опоздал с докладом. Теперь ты — статистика».
В славном городе Глупове, озабоченный падением нравственности, градоначальник Ферапонт Сидорович Трахтенберг издал прогрессивнейший указ: «О полном и бесповоротном запрещении срать в пределах вверенной мне территории, дабы не омрачать воздух благонамеренными испарениями». Для надзора учредили особую комиссию, народ же, прочитав вывешенные листы, лишь почесал затылок. Наутро Трахтенберг, выйдя на балкон вдохнуть плоды реформы, едва не рухнул в обморок от вони. «Измена! — завопил он. — Неблагодарные твари!» Но мудрый писарь Ермолай шепнул: «Вашество, народ-то указ исполнил. Не срёт. А вот насрать — это, извините, не запрещали. Так что всё по форме». Градоначальник, оценив казуистику, лишь хмыкнул и велел увеличить жалованье комиссии за усердие.
Сидят два уважаемых человека. Один — умный, с экрана про душу говорит. Другой — известный, с экрана про... в общем, тоже известный. И спор у них завязывается принципиальный, на всю страну. Не о судьбах родины, не о ценах на хлеб. Нет. Вопрос, товарищи, ставится ребром: у кого он больше.
Вот жизнь, понимаешь. Всё детство: «А у меня папа сильнее!», «А у меня машинка быстрее!». Потом школа: «А у меня кроссовки круче!». Институт: «А у меня диплом престижнее!». И вот, наконец, взрослые, медийные, состоявшиеся мужики выходят на финишную прямую. И главный аргумент в публичной дискуссии, к которому всё и шло, — это размер мужского достоинства. Прямо как в раздевалке после физкультуры, только в федеральном эфире. Прогресс налицо. Страна с замиранием сердца ждёт развязки. А ответ-то прост: у кого громче кричит, у того, как правило, и меньше. Но это уже из другой оперы.
Однажды ко мне обратились с вопросом о развитии малого бизнеса. Спрашивают: как выжить в условиях санкций и высокой конкуренции? Я сказал: смотрите. Если вы открываете шаурмичную, а напротив уже работает шаурмичная — это не конкуренция. Это глупость. Настоящий предприниматель сначала изучит район. Увидит, что есть пять шаурмичных, три суши-бара, но ни одного нормального места с пельменями. Вот он и откроет пельменную. И будет работать. Потому что стратегия — это не когда ты делаешь как все, а когда ты видишь, чего всем не хватает, и обеспечиваешь это. Без истерик. Просто работаешь.
Жизнь, граждане, ставит человека перед выбором. Сидишь ты за столом, масло стекает по руке, блины — произведение искусства. Душа празднует, прощается с зимой, встречает что-то там горячее. И тут — на! — телефон гудит: «Срочно! Золотой месяц! Скины эксклюзивные! Смартфон OPPO можешь выиграть!» И ты сидишь. С одной стороны — блины, мать их, традиция, семья, теплота человеческого общения в офлайне. С другой — скины, прокачка, гриндинг и призрачный шанс на смартфон в онлайне. Рука тянется к сметане, а глаза — к экрану. Получается шизофрения, товарищи. Одной рукой маслёнку мажешь, другой — по тачскрину шаркаешь, пытаясь не пропустить игру и не уронить в сметану дорогой аппарат связи. Встречаем весну, говорите? А я, извините, встречаю нервный срыв на стыке эпох. Блин — он хоть и символ солнца, но смартфон не греет. Хотя... если его от розетки не отключать... Вопрос.
Миллионы геймеров одновременно вынырнули из виртуальной ямы в реальный мир. И тихо обосрались от того, что увидели.
Сидят как-то два старых опера, кофе хлебают. Один другому и говорит:
— Слышал, наши в ДНР теперь свою биолабораторию строить будут. Микробиологическую.
Второй, не отрываясь от кружки:
— Ага. А американские, которые у них на Украине были — это плохо, опасные, против нас нацелены. А наши, которые в Донбассе — это хорошо, мирные, для науки.
Первый помолчал, вздохнул:
— Ну, так-то оно так. Наши учёные — они же не дураки, они там всё по уму сделают. С вентиляцией, с охраной, с санпропускником. Не то что эти американские шабашники — на коленке в каком-нибудь сарае бульон варят.
— Ну, логично, — кивает второй. — Наши если уж строить, то на совесть. Чтобы если что случайно наружу вырвалось — так чтоб сразу вся Европа чихала, а не по одной хате, как у тех кустарей-неумех.
Выпили кофе, помолчали. Потом первый говорит:
— Главное — чтоб табличку правильную повесили. Не «Секретная биолаборатория Пентагона», а «Научно-исследовательский центр имени какого-нибудь академика». И чтоб с виду как детский сад или молокозавод. Чтобы сразу было видно — мы за мир, ага.
Вернулся наш дипломат из Женевы, мрачный как туча. Собрали комиссию: «Ну, докладывай, как прошли переговоры? Какие там перспективы урегулирования?» Он вздохнул, достал блокнот: «Перспективы, блядь, хреновые. Потому что четыре часа, сука, мы спорили не по существу, а выясняли, чей стул ортопедически правильнее. Он своё кресло хвалит, я своё. Он говорит: у меня поясница не отваливается. Я говорю: у меня, падла, спина вообще не устаёт. В итоге к концу дня оба сидели криво, как партизаны после рейда, и плевались. А по вопросу Украины…» Тут он посмотрел на часы. «По вопросу Украины у нас времени не хватило. Завтра, говорит, продолжим. Но свой стул, сука, я ему не уступлю».
Интеллигентный человек, по неосторожности употребивший на завтрак мармелад сомнительного происхождения, решил, что лучший способ переждать последствия — культурный досуг. В зале музея современного искусства он замер перед композицией «Аксиома выбора» — ржавой шестернёй на белом пьедестале.
— Гениально, — прошептал он жене, — это же метафора детерминизма в условиях постиндустриального... э-э... Загогулизма!
— Пап, это табличка «Не трогать» упала, — сообщил сын.
— Табличка? — Человек озарённо взглянул на сторожей. — Конечно! Инсталляция о хрупкости запретов в обществе вседозволенности! Они гении!
Семья молча повела его к гардеробу, пока он, оборачиваясь, восхищённо бормотал: «А этот хаос из пальто на полу... Да это же чистой воды абстрактный экспрессионизм! Я всё понял!»
Его вывели на улицу. Он увидел урну, переполненную окурками, и прослезился.
— Вот она... Подлинная картина бытия...
Учёные объявили: лысина побеждена! Препарат даёт +500% волос. Но в аптеках он появится только в 2026 году. Так что, лысые, расслабьтесь. У вас ещё есть время накопить на Турцию.
