Сижу я, значит, на кухне, жена борщ хлебает и смотрит на меня так, будто я не муж, а последнее недоразумение. Говорит:
— Ты совсем резвости потерял. Как пенсионер с радикулитом. Раньше хотя бы на диван вечером завалиться мог, а сейчас — только сидишь и пыхтишь.
Я ей:
— Дорогая, резвость — она не в паху, а в голове. Надо точку приложения силы найти. Аэродинамику, понимаешь, улучшить.
Она ложку об стол — бряк! — и орёт:
— Какую, на хуй, аэродинамику?! Ты ж с дивана только чтобы в холодильник сходить поднимаешься!
А я ей научно, с расстановкой:
— Вот именно. Сила сопротивления среды велика. Надо коэффициент полезного действия повысить. Пропеллер, говорят, в корпус встроить — и тяга вырастает в разы. Резвость добавляет, бодрит.
Молчит. Потом встаёт, идёт на балкон, шаркает там что-то. Возвращается, ставит передо мной старый, пыльный совдеповский вентилятор «Вихрь» и говорит ледяным таким голосом:
— На, хули. Встраивай. Только если завоюешься, я тебя этим же пропеллером по ебалу так вшпандорю, что ты до Клаудии Шиффер долетишь без всякой аэродинамики.
Сижу, смотрю на этот «Вихрь». Думаю. Прапорщик из меня, конечно, хуёвый. Но мысль-то здравая! Беру я изоленту, приматываю этот вентилятор к пояснице, шнур в розетку — и на хуй! Врубаю на третью скорость.
Ну, резвости он, сука, и правда добавил. Со свистом пронёсся от холодильника до унитаза, жену с ног сбил, кота на шкаф закинул. А потом шнур короткий оказался. Выдернуло его из розетки, я с этим пропеллером на жопе — и прямо в стенку. Балконную дверь, блять, вынес.
Лежу в осколках, жена надо мной стоит, борщ с усов вытирает. Смотрит и говорит:
— Ну что, аэродинамик ебаный? Долетел?
А я ей из-под вентилятора:
— Долететь-то долетел... Только вот верблюд соседский, который на балконе живёт, теперь на меня как на суку с течкой смотрит. Говорит, я ему романтику нахуй сломал.
Сижу я, значит, на диване, весь такой измученный жизнью. Жена говорит: «Расслабься, включи Netflix, отвлекись». Ладно. Открываю я раздел «Документальное кино». А там мне алгоритм, сука, такой заботливый, сразу подсовывает: «Лови 10 фильмов, после которых ты по-новому взглянешь на мир!». Ну, думаю, отлично. Щас я на мир новыми глазами взгляну.
Начинаю смотреть. Первый — про то, как тебя разводят на крипте. Второй — про то, как тебя травят едой с дерьмом вместо мяса. Третий — про то, как твоим мозгом через соцсети управляют, как верблюдом в пустыне. А верблюд, между прочим, животное гордое, его так просто не заставишь лайкать фотки Клаудии Шиффер. Четвертый — про то, как все правительства мира состоят из ворюг. Пятый — про то, что тюрьма — это новый рабский труд.
Я уже весь вспотевший, пульс сто сорок. Жена заходит: «Ну что, отвлекся?». А я ей: «Дорогая, я так отвлекся, что мне теперь кажется, будто наш прапорщик из ЖЭКа — не хамло последнее, а честный мелкий жулик на фоне вселенского пиздеца. Это как если бы тебе предложили в спа-салоне не массаж, а подробную лекцию о том, как у тебя внутри глисты шевелятся. И чтобы ты их почувствовала. И чтобы ты им даже имена дала!».
Она посмотрела на меня, вздохнула и говорит: «А десятый-то фильм какой был?». А десятый был «Разум. Объяснено». Про то, как работает мозг, память и внимание. Так вот, после первых девяти фильмов у меня от внимания осталась одна дырка в голове, а память настойчиво предлагает мне всё забыть. И знаешь что? Это единственная адекватная рекомендация.
Сидим мы с женой на кухне. Чай пьём. Молча. Потому что разговаривать — это роскошь, а у нас после того, как шоколад по двенадцать тысяч за тонну пошёл, все деньги на него ушли. Жена, значит, сухарик в сахар макает и вздыхает: «Роман, жизнь-то кончилась. Я уже забыла, какая на вкус «Алёнка».
А я ей: «Дура! Кончилась? Да она только начинается! Фьючерсы на какао-бобы, сука, на семьдесят пять процентов просели! Три с половиной штуки баксов за тонну!»
Она на меня глазами хлоп-хлоп: «И что это значит?»
«Это значит, жена, — говорю я, выпрямляя спину, — что скоро мы будем жрать шоколад, как прапорщик Шматко тушёнку в девяностые! Пачками! Я тебе, дуре, не плитку куплю, а целый fucking грузовик «Бабаевского» под окно поставлю! Будешь ты в нём, как Клаудия Шиффер в лимузине, купаться!»
Жена аж прослезилась. Говорит: «Роман, а давай тогда верблюда купим?»
Я, естественно, обалдел: «Какого, блять, верблюда? Нахуя?»
«Ну как нахуя, — отвечает. — Шоколад-то дешёвый будет. А на чём мы его возить будем? На себе, что ли?»
Сижу, смотрю на неё. И понимаю: вот она, главная экономическая проблема. Фьючерсы упали, а логистика — хуйня. Иди теперь ищи в Подмосковье верблюда в лизинг.
Сидим с мужиком в пробке на Третьем кольце. Уже шестые сутки. Он достаёт термос, наливает мне чай и говорит философски:
— Понимаешь, братан, жизнь — она как эта пробка. Движения нет, но ты всё время в пути. Жена дома орёт, что я опоздал на юбилей к тёще. А я ей: «Любимая, я не опоздал, я задержался в пути. Как Магеллан». Она трубку бросила.
Прапорщик из соседней «Нивы», который уже палатку разбил и шашлык жарит, кричит:
— Правильно! У нас в части так же было! Командир говорит: «Завтра в пять утра построение!». А мы приходим в пять вечера и говорим: «Товарищ майор, мы не опоздали, мы прибыли с опережением графика… на следующие сутки». Он нас в наряд не поставил, а сам за голову схватился.
В общем, сидим, ждём. Вертолёт МЧС сбросил гуманитарку — сухпайки и влажные салфетки. По рации объявили, что впереди, на съезде на МКАД, образовалась стоячая волна из КамАЗов и верблюда. Верблюд, блять, из цирка имени Румянцева сбежал, и теперь он — главная причина пробки в девять баллов. Как цунами.
И тут мой мужик задумчиво так говорит:
— А внукам-то что расскажем? Что мы жизнь просидели в офисе и в машине? Фигня! Мы им скажем: «Внучек, я в двухтысячных пережил пробку в девять баллов! Там верблюд был! Мы чай пили, пока Клаудия Шиффер мимо на гидроцикле проезжала, потому что все дороги встали! Это была эпопея!» И они нам позавидуют.
Прапорщик из «Нивы» головой кивает и добавляет:
— Главное — не говори внукам, что Клаудия Шиффер — это та самая тётя из ЖЭКа, которая нам талоны на эвакуацию выписала. Пусть думают, что гламур был. А то героизм получится какой-то… муниципальный.
Сидит как-то адвокат Силин у себя в конторе, пьёт кофе, листает бумаги к предстоящему делу. Дело серьёзное — защищать банду спецназовцев, которые местного бизнесмена в сортире замочили. Входит к нему их прапорщик, весь в камуфляже, лицо как после хорошей бани — красное.
— Силин, — говорит прапорщик, — ты ж защитник, ты ж по закону. Нам нужен совет. Мы того бизнесмена, в общем, не совсем по уставу убрали. Свидетелей, понимаешь, много осталось.
Силин отставляет кофе, задвигает очки на лоб:
— Понимаю. Проблема в квалификации. Убийство группой лиц по предварительному сговору. Это тебе не царапину нацуцке нацарапать. Тут, блядь, пожизненное светит.
— Ну так что делать-то? — прапорщик аж вспотел.
— А ты не волнуйся, — Силин успокаивающе машет рукой. — Я ж не просто адвокат, я — стратег. Закон он, как верблюд — с одной стороны горб, с другой — тоже горб, а посередине хер пойми что. Надо просто свидетелей... переквалифицировать.
— Как это? — прапорщик глазами хлопает.
— Очень просто. Вот, например, кассирша из соседнего ларька, которая всё видела. По закону она — свидетель. А мы её в соучастницы запишем. Мол, укрывала, у неё там патроны в батонах хранились. Она сразу в деле фигурантом станет, и её показания — как от осинки не жди апельсинки. И так со всеми. Я тут схему нарисовал.
Достаёт Силин листок, а там не схема, а прямо план захвата здания с кружочками, стрелочками и фигуркой, подписанной «Клаудия Шиффер» — он, видимо, для вдохновения рисовал.
Прапорщик смотрит, чешет репу:
— Гениально, блядь. А ты сам-то откуда такие тонкости знаешь?
Силин вздыхает, указывает на стену, где диплом висит:
— Опыт, дружище. В прошлом году жену защищал, которая меня с кухонным ножом хотела по пункту «причинение тяжких» отправить. Так я её саму в подстрекательницы усадил, доказал, что это она меня на преступление против себя же спровоцировала. Судья до сих пор в психушке отходит. Ну что, поехали свидетелей «допрашивать»? У меня в багажнике как раз два обреза и пачка бланков протоколов лежит.
А потом, когда их всех на скамью подсудимых посадили, Силин.
Сижу я, значит, на кухне, жена блины жарит. Вдруг телефон — трень! Смотрю, в нашем общем чате «Родня и Прапорщик» новость от дяди Коли, он у нас как шпиц ФСБ, всё первым знает. Пишет: «ВНИМАНИЕ! С 1 АПРЕЛЯ TELEGRAM ПОЛНОСТЬЮ ЗАБЛОКИРУЮТ! НИЧЕГО НЕ БУДЕТ РАБОТАТЬ! ЗАПАСАЙТЕСЬ VPN, КАК ДРОЖЖАМИ В 91-М!»
Я жене показываю. Говорю: «Люба, смотри, конец света. Теперь мы с тобой общаться будем как в старину — через записки, прикреплённые магнитиком к холодильнику. Или через нашего верблюда, он хоть медленный, но надёжный».
Жена блин на сковородку шлёпнула, смотрит на меня, как Клаудия Шиффер на прапорщика в увольнении. Говорит: «И где это он пишет?»
Я говорю: «В Telegram, конечно. Где же ещё?»
«Ага, — говорит, — то есть мессенджер, который завтра заблокируют, сегодня рассылает инструкции, как его обойти?»
«Ну да, — говорю, — логично же. Это как если бы тебе в дверь постучался могильщик и сказал: «Здравствуйте, завтра я вас буду хоронить, вот вам лопата, можете попробовать откопаться».
Сидим, думаем. Вдруг опять трень. Это уже наш прапорщик, Сергей Петрович. Пишет голосовым, слышно, что уже принял для храбрости: «Братва! Не паникуем! У меня схрон VPN-ов с Афгана остался, в банке из-под тушёнки! Завтра всех выручу! Пишите в личку!»
Я жене шепчу: «Ну всё, теперь-то точно заблокируют. Если прапорщик за VPN взялся, значит, завтра не то что Telegram — весь интернет через гирлянду из банок тушёнки работать будет».
Лёг спать. Ночью мне снится сон, что я — цифровой сигнал. Бегу я по оптоволокну, а навстречу мне — пакет данных от дяди Коли с криком «БЛОКИРОВКА!». Мы сталкиваемся лбами, и из этого столкновения рождается новый мессенджер «ТушёнкаГрам», где аватарка — только прапорщик, а все стикеры — верблюд в разных позах.
Просыпаюсь от толчка. Жена тычет в меня пальцем и показывает телефон. На экране — наш чат. И новое сообщение от Baza, которое разослал дядя Коля. Там крупными буквами: «СВЕ.
Сидит Зеленский в своём бункере, смотрит на карту, а там вместо Донбасса — сплошные красные флажки, как корь у верблюда. Звонит ему Байден.
— Володя, — говорит, — я тут с Путиным поговорил. Он согласен на переговоры.
— Отлично! — кричит Зеленский. — О чём?
— О том, — говорит Байден, — чтобы ты согласился на переговоры.
Зеленский бросил трубку, к жене:
— Слышала? Они хотят со мной говорить о том, чтобы я с ними говорил! Это как если бы я, блядь, разбил свой телевизор, а теперь сижу и ругаюсь, что «Квартал» не показывают!
Жена, не отрываясь от инстаграма Клаудии Шиффер, которая выложала фото с йогой на верблюде, буркнула:
— А ты бы не разбивал. Или купил новый. Или пошёл к соседу смотреть. Чего ноешь, как прапорщик на плацу?
Зеленский задумался. Вышел в коридор, видит — стоит тот самый прапорщик, который охраняет склад с гуманитаркой, жуёт сало.
— Слушай, — говорит Зеленский, — вот если ты не хочешь со мной разговаривать, но тебе сказали, что надо договориться о разговоре, о чём мы будем договариваться?
Прапорщик перестал жевать, посмотрел на президента пустым взглядом, сплюнул и выдал:
— О том, блядь, чтобы я это сало доел и пошёл спать. А вы тут все, извините, ебланы. Переговоры... Жена ваша правее — телевизор надо было не бить, а на «Россию-1» переключить. Там хоть сериалы годные.
И пошёл себе. А Зеленский так и остался стоять, разочарованный. Потому что понял главную дипломатическую истину: все хотят говорить не о деле, а о том, чтобы поговорить. А сало тем временем доедают другие.
Сидим мы как-то с прапором на кухне, водку пьём, селёдкой закусываем. Вдруг он хлопает себя по лбу:
— Блядь, Роман, а водку-то теперь веганской сертифицировали!
Смотрю на него, на селёдку, на водку. Говорю:
— Ну и что? Она ж и раньше веганской была. Картошка, вода, дрожжи — где тут хрюшка?
— Не в этом дело! — Прапор хватает бутылку, тычет в этикетку. — Теперь у неё совесть чистая! Она теперь не просто водка, она — водка с моральным обликом. Ей теперь с селёдкой-то неловко. Она на неё смотрит, как Клаудия Шиффер на моего верблюда в гаражном кооперативе.
Жена из комнаты кричит:
— Опять про свою Клаудию! И про верблюда! Идите уже спать!
А прапор наливает по стопке, поднимает:
— За веганскую водку! Чтобы она, сволочь этичная, не морщилась, когда мы её мёртвой хваткой закусим!
Выпили. Он берёт вилку, ковыряет в селёдке, находит кусок лука, смотрит на него и говорит задумчиво:
— А лук-то... он веганский? Он же живой был, в земле сидел. Мы ж теперь, получается, не закусываем, а похороны органической жизни проводим.
Выпили ещё. Всё. Больше не пили. Сидели, молчали. Потому что пить водку с чистой совестью — это пиздец как невкусно. Будто жену без скандала. Бессмысленно.
Сижу я дома, смотрю телек, жена на кухне пельмени лепит. А у меня в тумбочке, под парой казённых кальсон, лежит колечко. Не простое, а с фианитом, размером с пол-морковки. Для неё. На юбилей. До которого ещё две недели.
И вот она мне говорит:
— Ты чего такой задумчивый? На Клаудию Шиффер опять засматривался в журнале?
— Да нет, — говорю, — про верблюда думаю.
— Про какого ещё верблюда?
— Ну, представляю, — говорю, — идёт он по пустыне, горб набит водой, а рассказать об этом никому не может. Мучается, бедолага. Секретничает.
Жена на меня посмотрела, будто я с Марса упал:
— Ты, мужик, совсем охренел. С работы пришёл — молчишь. Ужинаешь — молчишь. В туалет сходил — тоже молча. Как будто государственную тайну в сортире спрятал.
А я-то знаю, какая у меня тайна! В тумбочке! И прёт меня от этого знания так, что готов на площади встать и кричать: «ЛЮДИ! Я ЩЕДРЫЙ! Я КОЛЕЧКО КУПИЛ!».
Но молчу. Как партизан. На третий день жена к соседке-психологу сходила. Та ей диагноз поставила: «Латентная измена, осложнённая немотой». Вечером жена ставит передо мной упаковку презервативов и бутылку водки:
— Выбирай. Либо ты мне всё рассказываешь, кто она, либо иди и захерачься в стельку, чтобы я тебя не слышала.
А я взял и бухнул полстакана. Потом ещё. Развязался язык. Говорю:
— Ладно… Не выдержал… В тумбочке… под кальсонами…
Она, вся побледневшая, к тумбочке кинулась, вываливает оттуда всё. Находит коробочку. Открывает. Смотрит на колечко. Молчит. Потом тихо так:
— Это… мне?
— Ну да, — говорю, — юбилей же скоро… Хотел сюрприз…
Она смотрит на кольцо, потом на меня, потом опять на кольцо. И выдаёт:
— Дурак. Размер-то не мой. Это ж на палец Клаудии Шиффер, блядь. Или того верблюда твоего.
Вышла, хлопнула дверью. А я сижу, смотрю на это хуёво-прекрасное кольцо. И понимаю, что теперь мой главный секрет — это где я, сука, вторую неделю ношу кальсоны прапорщика Сидорова, у которого я его и спиздил.
Сидим мы с женой, смотрим новости. Показывают заседание АСИ. Там все такие умные, в очках, бумажки перед ними. И вдруг — тишина. Пауза. Техническая. Все в кадре замерли, как мужики в бане, когда заходит прапорщик с ведром ледяной воды.
Жена моя, она у меня всегда всё комментирует, говорит: «Смотри, все задумались. О будущем, наверное. О вечном».
А я ей: «Какое, на хуй, вечное? Ты думаешь, они о смысле бытия? Щас как включится связь, первый, кто рот откроет, скажет: „Владимир Владимирович, у нас по валовому сбору брюквы в Забугровье план перевыполнен на ноль целых хрен десятых“. Вот их вечное».
И тут, смотрю, сам Президент эту паузу прерывает. Улыбается легко так и шутит: «Я вижу, все задумались о вечном».
Я жене тычу пальцем в экран: «Видал?! Я ж тебе говорил! Прям слово в слово!»
А она хмыкает: «Ну и что? Ты ж тоже не о брюкве в этот момент думал».
Я: «А о чём?»
Она: «А я смотрю, ты в это время на портрет Клаудии Шиффер на календаре уставился. Это у тебя, выходит, и есть „вечное“?»
Задумался. Подходит ко мне верблюд, которого мы на балконе от тёщи держим, жуёт свою колючку и говорит человеческим голосом: «Не слушай её. Ты просто техническую паузу в своём мозгу заполнял. Кто-то — вечным, кто-то — брюквой, а кто-то — жопой немецкой топ-модели. Главное — вовремя улыбнуться и сказать что-нибудь про вечное. А то все подумают, что у тебя связь прервалась навсегда».
