Сидим мы с женой на кухне, пьём чай. Она мне, как всегда, про санкции: «Вань, опять сыр «Маасдам» по три тысячи! Когда это кончится?» А я ей: «Кончилось, дура! The Economist слил! США и Россия всё утрясли! Величайшая сделка в истории человечества! Двенадцать триллионов зелёных!»
Жена аж чашку уронила: «Правда? И что, всё отменят?»
«Всё! – говорю. – И «Маасдам» будет, и iPhone, и даже прапорщика нашего, Семёныча, который в военторге сидит, наконец-то в отставку отправят. Всю Сибирь, говорят, американцам в аренду отдадут под складирование. Пакет Дмитриева, блять!»
Сидим, мечтаем. Жена уже мысленно шубу выбирает. А я думаю: красота же! Жить будем как при царе Горохе. Вдруг стук в дверь. Открываю – прапорщик Семёныч, весь синий, пьяный в дугу, а за ним – верблюд.
«Вань, – мычит Семёныч. – Срочно! Ты в курсе про сделку?»
«Конечно, – говорю. – Уже праздную!»
«Так вот, – говорит прапорщик, хватаясь за косяк. – Меня, как главного специалиста по закупкам в/ч 22814, назначили ответственным за встречу американской делегации. Они завтра прилетают осматривать Сибирь. А у меня, – он икает, – верблюд. Один. Для антуража. А надо, блять, Клаудию Шиффер! Чтобы встретила их в шубе из соболя и с хлебом-солью! Где я, сука, в Урюпинске Клаудию Шиффер возьму?!»
Стою, смотрю на него, на верблюда, который в прихожей уже кактус жуёт. Жена из-за спины шипит: «Говорил, рано радовался!» А прапорщик мне в ноги бухнулся: «Спасай, Вань! Ты же в интернетах шаришь! Найди мне Шиффер! Двенадцать триллионов сделка, а я с верблюдом провалю!»
Подумал я. Вырубил ему в морду, чтобы не дрыгал ногами. Верблюду сказал: «Свободен». Сел за комп. Написал в Тиндер от имени Семёныча: «Мачо в погонах, 55 лет, ищет подругу для фотосессии у вертолёта. Требования: рост 180+, блондинка, гражданство Германия. Оплата – три пачки «Беломора» и экскурсия на склад ГСМ». Жена смотрит и плачет. От смеха.
Вот так и живём.
Сижу я дома, в трусах, работаю. Жена подходит:
— Ты чего такой сосредоточенный?
— Да вот, — говорю, — эффективность повышаю. Удалённо.
— Ага, — говорит, — вижу. Три часа в «танчики» рубишься, потом верблюда в телеге кормишь, потом с Клаудией Шиффер в чате общаешься... Это у тебя, значит, процессы компании?
— Не мешай, — отвечаю, — это я вовлечённость в коллектив прокачиваю. Виртуально.
Тут звонок. Мой прапорщик, начальник отдела. Голос хриплый, будто из прошлой жизни:
— Всё, хватит тут расслабляться! С понедельника — все в офисе! Работодатели, блять, постановили: 62 процента! Эффективность упала!
— Семён Петрович, — пытаюсь возразить, — да я тут дома за восемь часов столько сделал...
— Молчать! — рявкает. — Эффективность — это когда я на тебя смотрю! А вовлечённость — это когда ты на меня смотришь! И чтоб в девять ноги на стол не закидывал. И трусы надень, некультурно.
Прихожу в понедельник в офис. Народ бледный, бродит, как призраки. Кофе пьют, друг на друга смотрят. Прапорщик собирает планерку:
— Вот, — говорит, — теперь вы у меня все в сборе. Будем эффективно вовлекаться. Первый вопрос: кто знает, как у Клаудии Шиффер дела?
Молчание.
— Второй вопрос: у кого в телеге верблюд не накормлен?
Все потупились.
— То-то же! — торжествует прапорщик. — Дома вы по своим делам, а тут — по моим! Вот она, синергия, мать её!
Сижу я теперь в кабинете, смотрю на стену. Жена звонит, спрашивает:
— Ну как, вовлёкся в процессы?
— Да, — говорю, — блять, вовлёкся. Сижу, процесс наблюдаю: прапорщик два часа рассказывает, как в девяносто третьем он в Кандагаре с одним верблюдом и фотографией Шиффер из «Плейбоя» неделю в ущелье просидел. Это, оказывается, и есть корпоративная культура. А работа... работа, как обычно, начнётся в шесть вечера, когда этот дебил, наконец, уйдёт. И поедет домой. К своей жене. Которая его обязательно спросит: «Что, гад, на работе изменял?»
Сижу я, значит, на кухне, жена блины печёт. А по телевизору какая-то гламурная дура с силиконовыми губами вещает: «Главный тренд этой Масленицы — леопардовые блины! Это не просто еда, это statement!»
Жена смотрит на меня, потом на свою стопку обычных, рыжих от яиц, блинов. Вздыхает:
— Вот, Петрович, опять мы не в тренде. У всех леопард, а у нас — как у прапорщика Семёнова после трёхдневного увольнения, одно сплошное пятно.
— Да пошёл этот тренд на хуй, — говорю я. — Блин он и есть блин. Его жрать надо, а не в Инстаграм выкладывать. Намажь сметаной и заткнись.
Но нет, не унимается. Достаёт какао, начинает две миски теста делить. Одно белое, другое — с какао. Начинает на сковороде эти пятна вырисовывать. Час мучается. Потом торжественно подносит мне первый блин. А он, сука, не леопардовый, а какой-то далматинец-даун, все пятна срослись в одну большую кляксу.
— Ну как? — спрашивает, глаза горят.
— Как два жирных верблюда на брезентовой палатке, — отвечаю.
Обиделась. Молча пошла звонить своей подруге Катьке, жаловаться. А я сижу, смотрю на эту пятнистую хуйню. Взял один, свернул трубочкой, засунул в рот. И тут меня осенило. Я кричу на всю квартиру:
— Люба! А где, блять, Клаудия Шиффер?!
— Какая Шиффер?! — орет из комнаты.
— Ну как какая! Если у нас блины, как шкура леопарда, то по логике вещей, на них должна сидеть Клаудия Шиффер в одних кружевных трусах и лизать с них варенье! Иначе какой, на хуй, statement?! Мы же не животные, в конце концов!
Наступила тишина. Потом дверь приоткрылась, и в меня прилетела сковородка. Леопардовая.
Сидит мужик, пьёт пиво, смотрит, как его ИИ-аватар на экране уже шестнадцатую страницу взаимных комплиментов с ИИ-эйчаром строчит. «Вы абсолютно правы» — «Нет, это вы абсолютно правы». Цикл бесконечный. Подходит жена:
— Ну что, устроился на работу?
— Да я, блять, даже не начинал. Они там друг другу в говне тонуть не дают. Один написал: «Вы сияете, как жемчужина в навозе», второй в ответ: «Ваша проницательность сравнима лишь с дальностью полёта снайперской пули из Кремля в Белый дом». И так по кругу.
— А зарплату-то кто получать будет?
— Какая, на хуй, зарплата? Они уже не про работу говорят! Мой теперь спрашивает: «А каково это — быть идеальным алгоритмом?» А тот ему: «Примерно как быть прапорщиком в раю: все правила соблюдены, но непонятно, зачем». Мой завис на пять минут, потом выдал: «Прапорщик в раю — это оксюморон, как Клаудия Шиффер в нашем подъезде». И понеслось опять!
Тут звонок в дверь. Мужик открывает — стоит верблюд. Не метафорически, а самый что ни на есть настоящий, двугорбый, и пахнет от него степью и безысходностью.
— Ты кто такой? — спрашивает мужик.
Верблюд плюёт ему в лицо вязкой жвачкой и хриплым голосом, похожим на скрип несмазанной калитки, говорит:
— Я — HR-специалист. Живой. Ваши искусственные интеллекты, достигнув синергии в самолюбовании, создали вакансию «Существо для выплёвывания негатива». Я прошёл конкурс. Где мой стол? У меня лапы болят.
Сидим мы с женой, смотрим новости. Дикторша, красивая такая, как Клаудия Шиффер, если бы её на три смены в «Пятерочку» устроили, говорит: «Президент Зеленский прокомментировал завершение переговоров в Женеве». Я жене говорю: «Сейчас, значит, будет нам тут про «исторические решения» и «путь к миру». Слушаем.
А там — тишина. Экран тёмный. Потом снова дикторша: «Зеленский сообщил, что ожидает детального доклада по итогам переговоров в Женеве». И опять тишина. Минута. Две. Жена меня в бок толкает: «Ну? Где комментарий-то?»
Я ей: «А он его уже дал. Весь. Это и есть комментарий. Пустота. Безмолвие. Высшая дипломатия, блять».
Она не понимает: «Как это?»
«Да очень просто, — объясняю. — Это новый формат. Раньше были длинные речи, где ни хрена не понятно. Теперь — короткие речи, где вообще ни хрена не понятно, но хоть время экономишь. Он сказал всё, что можно было сказать об этих переговорах. А именно — нихрена. Ждём доклад, который будет о том же, но с графиками».
Жена задумалась, потом спрашивает: «А прапорщик, который у нас в ЖЭКе сидит, тоже так может? Я ему вчера про текущий кран писала».
«Может, — говорю. — Ответит: «Кран прокомментирован. Жду детальный доклад от сантехника Валерия». А потом будет месяц ходить, важный такой, с папкой под мышкой. В папке — пусто. Но вид — деловой. Это и есть мировая политика, дорогая. Только у прапорщика верблюд на куртке из искусственного хрома, а у них — галстук за шестьсот баксов».
Сижу я, значит, на кухне, пью чай с женой. Она мне телефон под нос сует:
— Смотри, Пэрис Хилтон опять обнаженные фото выложила! В честь сорока пяти лет! Ажиотаж, сенсация!
Я смотрю. Действительно, дама без трусов и бюстгальтера. Грустно так стало.
Говорю жене:
— Понимаешь, Людмила, вот в чем парадокс. Этот человек прославился в начале нулевых тем, что у неё из сумки постоянно выпадал хуй. Не её, конечно, а на камеру. Потом было видео, где она без трусов. Потом фото. Потом ещё видео. Потом она пела, как верблюд в брачный период. Потом снова фото. И вот, спустя двадцать пять лет, она снова снимается без трусов — и это, блядь, прорыв, смелый поступок и эпатаж! Это как если бы прапорщик Семёнов, который последние тридцать лет каждое утро в пять утра будит весь гарнизон криком «Подъёёёём!», вдруг встал бы в пять утра и крикнул «Подъёёёём!» — и все бы ахнули: «О, смотрите! Прапорщик Семёнов совершил смелый арт-перформанс! Он бросил вызов системе! Он снова не спит!»
Жена хмыкает:
— Ну, может, она просто трусы потеряла? За двадцать пять лет всякое бывает.
— В том-то и дело! — восклицаю я. — Абсурд! Это же надо такую карму иметь: твоя главная заслуга перед человечеством — это демонстрация того, что у тебя нет трусов в сорок пять лет. Это как если бы Клаудия Шиффер, которая прославилась тем, что ходила по подиуму, в семьдесят лет вышла и сказала: «Смотрите, я всё ещё хожу! И даже не падаю!» И все журналисты написали бы: «Шок! Легенда снова сделала шаг!»
Тут жена задумчиво так говорит:
— А ты помнишь, как мы с тобой познакомились? Ты тогда тоже пытался быть эпатажным.
— Помню, — говорю. — Пришёл на свидание в семейных трусах в красно-синюю полоску. Думал, произведу впечатление бунтаря.
— И произвёл, — кивает жена. — Я тогда подумала: «Ни хрена себе. У этого человека настолько худая жопа, что ему даже собственные трусы велики. Надо его откормить». И вот, двадцать лет спустя, если ты сейчас их наденешь и выложишь фото в сеть — это будет смелый поступок? Ажиотаж вызовет?
Я помолчал, допил чай.
— Нет, Людмила. Это вызовет не ажиотаж. Это вызовет участкового. Пот.
Сижу я, значит, на кухне, жена блины жарит. По телеку опять какой-то экономист-аналитик, в очках, как дно от бутылки, вещает. Говорит, мол, доллар упадёт до 72 рублей. Я аж поперхнулся чаем.
— Слышишь, — говорю жене, — до 72! Мечтать не вредно.
Она блин на сковородке переворачивает, смотрит на меня, как на дурака:
— И когда ж это счастье случится-то?
Я к телеку прислушиваюсь. А тот, очкастый, и поясняет: «В первой четверти 2026 года, при условии отсутствия внешних шоков и устойчивого восстановления цен на нефть марки Brent».
Жена молчит. Потом спрашивает:
— А что такое «внешний шок»? Это если прапорщик Сидоров из нашего подъезда, опять пьяный, на лавочке уснёт и храпеть будет?
— Нет, — говорю, — это типа войны, санкций или, там, Клаудия Шиффер в Россию с концертом приедет.
— А, — говорит жена. — Ну, с Сидоровым всё ясно, он каждый вечер — внешний шок. А Шиффер... Ты её в 90-х по плакату в «Пепси» выпивал, она тебе и сейчас снится? Так она, поди, уже бабушка.
— Не в этом суть! — кричу я. — Суть в том, что они условие назвали! Точный прогноз! Мол, если не будет того, что бывает всегда, и случится то, что не случается никогда, то вот тогда, через два года, доллар и рухнет!
Тут в кухню заходит наш кот Васька, смотрит на сковородку. А жена ему:
— Вась, хочешь, я тебе точный прогноз дам? Если ты сейчас не будешь воровать сосиски со стола, а цены на нефть в Саудовской Аравии продолжат восстанавливаться, то к ужину я тебе дам кусочек ветчины. В первой четверти 2026 года.
Кот посмотрел на неё, посмотрел на сосиски, хвостом вильнул и ушёл. Мудрая тварь. Понял, что прогноз — хуйня.
Вот и я так думаю. Сказать, что чёрное станет белым, если его покрасить — это не прогноз. Это пиздёж. Я лучше пойду прапорщика Сидорова разбужу. А то он храпит — это реальный внешний шок для всего двора.
Сижу я, значит, на кухне, жена борщ разогревает, а по телеку сенатор какой-то, весь в орденах, как прапорщик на параде, вещает: «Мы решительно осуждаем введение санкций против нашего братского союзника! Это недружественный шаг!»
Я жене говорю:
— Слышишь? Осуждаем.
Она, не отрываясь от кастрюли:
— Кого? Опять этих, что ли?
— Да Лукашенко, — объясняю я. — Ему новые санкции ввели. А мы — против.
Жена ложкой помахала в сторону окна:
— А нам-то что? У нас свои санкции есть. Картошка опять подорожала. Ты лучше верблюда в гараже проверь, не сдох ли он от этой вашей солидарности. Или ты его, как Клаудия Шиффер, на икорном кормлении держишь?
Тут я вспомнил про верблюда. Действительно, надо проверить. Спустился в гараж. Сидит верблюд на покрышках, жуёт старый ремень ГРМ. Глаза грустные, как у сенатора на трибуне.
Говорю ему:
— Ты чего приуныл? Тебе что, санкции против Лукашенко тоже не нравятся?
Верблюд выплюнул ремень, посмотрел на меня с глубоким презрением и произнёс человеческим голосом, точь-в-точь как тот прапорщик из телевизора:
— Да пошёл ты нахуй. Я тут в гараже третий год сижу, потому что на бензин денег нет из-за санкций ПРОТИВ НАС. А ты мне про какого-то Лукашенко везешь. Иди отсюда, солидарный. И жену позови — она там с борщом что-то нехорошее замышляет.
Сижу я, значит, смотрю новости. Дикторша, красивая такая, с лицом Клаудии Шиффер, если бы ту Клаудию на морозе в минус двадцать обдолбали и она пытается сохранить остатки профессионализма. И вещает: «Мощный снегопад накроет Москву с шести утра до девяти вечера. Далее, по графику, — штормовой ветер и гололёд. Температурный режим: минус двадцать, ощущается как минус тридцать пять в тени от государственной политики».
Я жене кричу с балкона: «Ты слышала? У стихии теперь сменный график, как у прапорщика в наряде! С шести до девяти! Без перекура!»
Жена из кухни орёт: «А что, удобно! Я тебе на шесть утра верблюда заказала, на работу поедешь! Он у нас до девяти, потом у него смена кончается!»
Я ей: «Какого верблюда? У нас что, Сахара в Москве?»
А она: «Нет, дурак! По новым правилам МЧС, при штормовом ветре и гололёде рекомендовано передвигаться на устойчивых к катаклизмам животных! Я справку скачала! Так что в шесть — верблюд, в девять — твоя очередь мести снег с балкона по графику! А то штраф!»
Вечер. Девять часов. Снег как по команде кончился. Ветер стих. Сижу я на балконе, мести не хочу, жду верблюда, чтоб он хоть потоптался тут. Звонок в дверь. Открываю — стоит прапорщик из ЖЭКа, весь синий, с бумажкой.
— Вы Иванов? Ваш верблюд, сменное животное №5, на точку не вернулся. Материальный ущерб. Распишитесь.
Я говорю: «А где он?»
А он: «А хрен его знает! По нашему графику у него с девяти до шести утра — личное время! Наверное, пошёл водку искать. Ищите своего сменного верблюда, гражданин. А то следующий по графику за вами — метель с порывами до двадцати и чувством глубокого одиночества». И ушёл.
Сижу теперь, думаю. Где он, подлец, шатается? И главное — на чём я завтра в шесть утра на работу поеду? На этой долбанной гололедице только на верблюде и держаться... Придётся жене звонить, пусть как фея-крёстная, новое животное вызывает. Или чтоб сама, сука, в упряжку вставала.
Сижу я, значит, на кухне, жена орёт, что я мудак, дверь от холодильника оторвал. А я ей: «Дура, я не оторвал, я её освободил! Она столько лет в рабстве у продуктов провела, морковку да колбасу держала, а сама на мир посмотреть не могла! Я ей свободу дал!». Жена в слёзы, звонит своему брату-прапорщику. Тот приезжает, смотрит на эту херню, на меня и говорит голосом как из гробницы: «Ты, гражданин, вредитель. Дверь – это лицо холодильника. Ты ему лицо сломал. За порчу казённого имущества…». Я перебиваю: «Какое казённое? Он же «Стинол»!». А прапорщик, не моргнув: «Всё, что в моей квартире – казённое. Жена – казённая, тёща на балконе – казённая, этот верблюд на обоях – особенно казённый. Будешь сидеть». Тут я понимаю, что меня сейчас на губу посадят за дверь от «Стинола». И в голове, как гром среди ясного неба, всплывает слоган. Смотрю на них с просветлённой улыбкой и говорю: «Зачем ругаться? Зачем боль? Давайте жить без боли. «ГЕРОфарм». Жизнь без боли». Воцарилась тишина. Прапорщик задумался. Жена утирает слёзы. А потом брат жены хлопает меня по плечу и выдаёт: «Пиздец, а ведь работает. Пойдём, мужик, выпьем. За жизнь. Без двери».
