Сижу я, значит, на кухне, жена у телевизора залипла на какую-то хрень про искусственный интеллект. Говорят, нейросеть расшифровала Нострадамуса. Я ей: «Дура, не слушай, это всё муйня. Лучше борщ подогрей».
А она с умным видом: «Вась, тут серьёзно! Пишут, что в 2026-м Лондон затопит, а потом на Англию нападут итальянцы с испанцами и греками. Как в футболе, только с танками».
Я ей: «Ну и хуй с ними. Мне бы до зарплаты дожить, а то верблюд в гараже сено жрёт, как не в себя. Опять Клаудия Шиффер звонила, требует, чтобы я его забрал, а то её ландшафтный дизайн, блядь, жуёт».
Тут звонок. Прапорщик Задов с соседнего подъезда, пьяный в стельку: «Сидоров! Ты в курсе? Мне тут ИИ по фото твоего паспорта гороскоп нарисовал! Говорит, судьба моя — в 2027 году Францию протестами накроет, а я в это время должен в Марселе с мулатом-шофёром на троих бутылку коньяка делить! Это пиздец какой-то! Я ж мулатов не люблю!»
Я трубку бросаю, жене говорю: «Всё. Хватит. Выключай свою нейросеть-говносеть. Она не Нострадамуса расшифровала, а все наши пьяные разговоры в подворотне прочитала и как сводку Генштаба выдала. Иди борщ грей. А то сейчас позову прапорщика, он тебе своё пророчество на картах таро разложит — по еблу».
Сидим мы как-то с прапором на кухне, водку трём. Жена, значит, подходит, смотрит на нас осуждающе и говорит: «Вот вы всё пьёте, а думать когда? Думать надо головой!»
Прапор хмурится, наливает себе стопарь, выпивает, закусывает солёным огурцом и отвечает: «МарьИванна, я вас уважаю. Но ваша логика, извините, хуйня полная. Я, например, головой только об стенку думаю, когда с похмелья в сортир иду. А так — у меня для этого дела есть жопа».
Жена аж поперхнулась: «Какой ещё жопой?!»
«Нормальной жопой! — объясняет прапор. — Вот смотри. Сидишь ты на совещании, начальник несёт пургу трёхэтажную. Голова сразу устаёт, кивает, со всем соглашается. А жопа? Жопа-то на стуле сидит, ей нехуй делать, она и анализирует. Через полчаса она уже точно знает — начальник мудак, проект провальный, а премии не будет. И сигнализирует: немедленно зачешется. Это жопа думает! Голова — она для галочки».
Тут я вступаю в диалог: «Прапор, ну ты загнул. А как же, например, Клаудия Шиффер? Она же явно головой думала, чтобы такую карьеру сделать».
Прапор хмыкает, наливает ещё: «Шиффер? Да её жопа думала! Её жопа на подиум вышла, всё решила, а голова потом только улыбалась. И верблюд! Ты думаешь, верблюд в пустыне головой соображает, где вода? Не-а. Его горб думает! Горб накопил жирок, и верблюд идёт туда, куда горб велит. Всё в природе так устроено. Поэтому, МарьИванна, не надо мне про «думать головой». Иди лучше пирог поставь, а мы тут пока... жопой подумаем».
Жена молча развернулась, ушла. А мы с прапором выпили за мудрость организма. И знаете, в чём прикол? На следующий день я действительно попробовал жопой думать. Сижу на планерке, жопа анализирует... И в итоге меня уволили. Потому что я, вместо того чтобы кивать, вдруг вслух сказал то, о чём она мне просигналила. Вот и думайте теперь, чем. Хотя нет, всё ясно.
Сижу я, значит, на кухне. Три дня. Три дня, блядь, как прапорщик на наряде вне очереди. Передо мной — коробка. «1000 элементов. Идиллия». На картинке — Клаудия Шиффер верхом на верблюде в пустыне Гоби. Ну, или какая-то другая блондинка с хуёвым верблюдом, хрен их разберёшь, все пазлы одинаковые.
Жена подходит:
— Ты совсем ебнулся? Три дня с этими кусочками сидишь. Тебе водки выпить, что ли?
— Молчи, — говорю. — Я на пороге великого. Чувствую. Вот этот кусочек неба с облачком… он куда-то должен встать.
Проходит ещё пять часов. Я уже не курю, я выкуриваю себя изнутри. Руки трясутся. В глазах — песок из той самой Гоби. И тут… О, мать вашу! Вот же он, этот ебучий кусочек! Форма, цвет, всё совпадает!
Я вскакиваю. Кричу на всю квартиру, как будто родил атомную бомбу:
— НАКОНЕЦ-ТО! НАКОНЕЦ-ТО, СУКА, ПАЗЛ СОШЁЛСЯ!
Жена выбегает из комнаты, глаза круглые:
— Что? Что случилось? Ты нашёл мои серебряные серёжки?
— Да хуй там! — ору я, тыча пальцем в стол. — Смотри! Видишь? Этот кусочек! Он встал! Он ВСТАЛ, Карл!
Она смотрит. Сначала на меня. Потом на пазл. Потом снова на меня. Молчит. Берёт со стола этот злосчастный кусочек картона, кладёт его мне в ладонь и говорит голосом, полным тихого, леденящего душу ужаса:
— Дорогой. Это… это небо от Клаудии Шиффер. А ты его… ты его вставил в жопу верблюду. Всё это время ты собирал верблюжью жопу.
Сидит Зеленский в своём кабинете, весь напряжённый, и звонит Байдену.
— Джо, — говорит, — нужен чёткий ответ. Да или нет?
Байден на том конце провода молчит секунд десять, потом спрашивает:
— Владимир, а на какой, собственно, вопрос?
— Вот именно! — восклицает Зеленский. — И это следующий вопрос! Вы хотите чёткий ответ или чтобы я сам догадался, какой вопрос задать?
Байден вздыхает, кладёт трубку и звонит Шольцу:
— Олаф, этот парень опять требует чёткого ответа на неозвученный вопрос.
Шольц чешет репу:
— Может, спросить у Макрона?
Звонят Макрону. Тот слушает, потом говорит:
— О, это классика! Мой прапорщик в армии так же делал. Подходит и говорит: «Рядовой, вы поняли, что я вам не сказал?» А если ты не понял — ты дурак. А если спросишь «что?» — ты вдвойне дурак. Значит, надо угадать.
Тут в видеоконференцию врывается жена Зеленского:
— Володя, ты опять свою дурацкую игру затеял? Я тебе сто раз говорила — или спрашивай конкретно, где носки, или ищи сам!
А Зеленский машет рукой:
— Видите? И она не понимает! Партнёры, я жду. Чёткий ответ. Да или нет? И не спрашивайте «на что», это сбивает весь пафос!
В этот момент в кабинет заходит верблюд, которого подарили из ОАЭ, жуёт тюльпан, смотрит на всех умными глазами и говорит:
— Ну, я, например, чётко знаю, что мне нужно. Сено. И Клаудия Шиффер. В идеале — вместе. А вы, мужики, совсем ебнулись со своей геополитикой.
Сижу я как-то на кухне, жена блины печёт. Нормальные, русские, на сметанке. А по телеку передача про Францию идёт. Ведущий, такой весь из себя с сигарой, говорит: «А вот, месье, изысканный деликатес — блины, маринованные в сорокаградусном кальвадосе! С яблочным сиропом и корицей! Подавать со взбитыми сливками!»
Жена аж ложку обронила: «Ромка, ты слышишь? Это ж гениально! И поел, и выпил! Два в одном! Надо попробовать!»
Я ей: «Люба, ты в своём уме? Это же Франция! У них там улитки под коньяком, лягушки в шампанском. У них даже верблюд, если приедет, уйдёт в запой и начнёт цитировать Бодлера. А у нас — реальность».
Тут как назло, дверь срывает мой друг детства, прапорщик Семёныч. Весь вид помятый, но глаза горят идеей. Орёт с порога: «Рома! Мировая новость! В гипермаркете „Перекрёсток“ нашёл!» — и швыряет на стол банку. Смотрю — блины в желе. На этикетке: «Блинчики „Парижские“. Со вкусом кальвадоса и корицы».
Жена хлопает в ладоши: «Вот! Прогресс!»
Открываем. Запах, будто в общежитии художников-неудачников уборку затеяли. Спирт, яблоки и тоска. Семёныч, недолго думая, вилкой шмякает блин в рот, жуёт. Лицо становится задумчивым. Потом говорит: «Ну, блин. Такой же, как у тебя, Любаша. Только твой — с душой, а этот — с претензией. И пьянеешь от него почему-то не тело, а самооценка».
Жена пробует, морщится: «Сухо. И кальвадос как будто не пили, а им мыли пол. И где взбитые сливки?»
Семёныч достаёт из кармана пузырь дешёвого портвейна «Агдам» и стаканчик сметаны из столовой. Наливает, закусывает нормальным блином, смазанным сметаной. Делает глоток, смотрит на банку с «Парижскими» блинчиками и выдаёт кульминацию:
«Понял! Это не еда. Это — готовое оправдание. Приходишь домой пьяный, жена спрашивает: „Опять нажрался?!“ А ты ей: „Душа! Я не пил! Я… французской кухней баловался. Блинами маринованными“. И пока она будет в интернете проверять, есть ли такой рецепт, ты уже проспишься».
Сидят как-то вечером мужик с женой на кухне, смотрят новости. Там Захарова, вся в белом, с таким серьёзным лицом, как у прапорщика на построении, Зеленского за мат отчитывает. Говорит: «Это недопустимо! Глава государства! Культура речи!»
Мужик хмыкает в борщ:
— Да уж. Это ж надо, так опуститься. При Клаудии Шиффере такого бы не позволили.
Жена на него косится:
— При чём тут Шиффер? И когда это ты с ней общался, позволь спросить?
— Фигурально выражаюсь! — отмахивается мужик. — Просто раньше, при царе Горохе, дипломаты хоть с верблюда матерились, но в микрофон — чистым литературным языком, с придыханием. А сейчас что? Один в кадре — «бл*дь», другой в ответ — «нацист». Цирк, а не политика. Я им одно скажу: идите вы на хуй.
Жена вздыхает:
— Ну вот, ты тоже опускаешься. Совсем культурный уровень упал.
— Я не опускаюсь! — возмущается мужик. — Я — частное лицо! У меня лицензия на мат есть! В кошельке лежит, рядом с правами на управление женой! А они-то, голубчики, на чьи деньги матерятся? На наши, налогоплательщиков! Значит, должны материться качественно, с расстановкой, с выверенной семантикой, а не как портовый грузчик! За это я, собственно, налоги и плачу!
Помолчали. Потом жена спрашивает:
— И как, по-твоему, должен звучать дипломатически выверенный мат?
Мужик задумался, почесал затылок.
— Ну, например… «Уважаемый господин президент, в свете последних событий мы вынуждены вежливо предложить вам совершить половой акт с самим собой, желательно в направлении, противоположном нашему государственному интересу. С глубоким, бл*дь, уважением».
На кухню зашёл кот, потянулся. Мужик на него посмотрел и вдруг говорит жене:
— Понимаешь, в чём главный абсурд? Вот верблюд. Ему вообще похуй. И он — единственный, кто сохраняет нейтралитет и моральное превосходство в этой всей истории.
Жена встала, помыла свою тарелку. Поставила на место. Развернулась к мужу и произнесла с ледяной дипломатической улыбкой:
— А теперь иди, дорогой, на хуй. Но аккуратно, чтоб посуду не разбить. Это моя суверенная территория.
Сидим мы как-то с женой, она мне статью тычет: «Смотри, средний возраст рождения первого ребёнка в России — 26 лет!» Я ей говорю: «Ну и что?» А она: «Как что?! Мне 25! Мама говорит — пора, а свекровь намекает, что я уже не первой свежести, как Клаудия Шиффер в рекламе йогурта 90-х! В 23, говорит, рано — дура, в 30 — старая, а в 26 — статистика! Где логика?»
Я, конечно, логику искать не стал, водочки налил. Тут звонок. Моя бабушка, ей 82. Говорит истошным голосом: «Внучек! Срочно приезжай! У нас в подъезде верблюд!» Я ей: «Бабушка, ты чего, это же пятый этаж, какой верблюд?» А она: «Какой какой?! Тот самый, который всех женщин считает! Он тут по подъезду похаживает и спрашивает, почему я в 19 родила, а не в 26, как по статистике положено! Я в него тапком — он мне горбом!»
Я вырубил телефон, вздохнул. Жена смотрит вопросительно. Говорю ей: «Вот видишь, дорогая? Не надо лезть в эти ваши статистики. Потому что за каждой сухой цифрой в 26 лет стоит пиздюлина от бабушки, окрики прапорщика из военкомата, который почему-то тоже считает твой детородный возраст, и верблюд в подъезде, который нихуя не понимает в йогуртах. Давай лучше выпьем. А рожать будем, когда этот верблюд съедет».
Сидим мы с женой, смотрим новости. Дикторша, красивая, как Клаудия Шиффер, вещает: «Владимир Путин призвал активнее внедрять цифровые технологии в медицине».
Жена аж привстаёт:
— Вот! Правильно! Чтобы, как у меня в поликлинике, не писали диагноз «геморрой» на карточке, пока я в очереди стою! Чтобы всё через компьютер! Конфиденциально!
Я ей:
— Дура, молчи. Ты ж его план не знаешь.
— Какой план?
— Ну, цифровизация-то для кого? Для нас, мудаков? Для тебя с твоим геморроем? Нет. Это он армию готовит.
— Какую ещё армию? В медицине-то!
— А вот представь, — говорю. — Приходит солдат к врачу. Тот ему: «Раздевайся». Солдат разделся. Врач берёт планшет, тычет в него пальцем, смотрит. «Так, — говорит. — У тебя, боец, по базе данных… искривление носовой перегородки, плоскостопие второй степени и склонность к метеоризму. Диагноз цифровой, лечение цифровое. На, выпей QR-код от метеоризма».
Жена смотрит на меня как на идиота. А я продолжаю:
— А потом приходит в эту же цифровую поликлинику… ну, скажем, Шойгу. Врач тот же. «Раздевайтесь, товарищ министр». Тот разделся. Врач берёт тот же планшет, тычет — экран синий. «Доступ запрещён, — читает. — Диагноз и лечение являются государственной тайной. Рекомендуется обратиться лично к Верховному Главнокомандующему в кабинет номер семьсот семь».
— И что? — спрашивает жена.
— А в кабинете семьсот семь сидит Путин. Без компьютера. На столе у него листок бумаги и карандаш «Кохинор». Он смотрит на раздевшегося Шойгу, хмыкает, черкает на листке: «Диагноз — мудак. Лечение — уволить. Но потом». И отправляет листок с ординарцем. Это и есть то самое «повышение эффективности». Цифра для плебса, а для главнокомандующих — вечная аналоговая залупа, потому что против лома, знаешь, какой приём есть?
— Какой?
— Никакого. Иди, водки налей.
Сидим мы с женой на кухне, пьём чай. Она мне, как всегда, про энергосберегающие лампочки и раздельный сбор мусора. Говорит: «Вот ты всё одноразовое покупаешь! Стаканчики, тарелки… Планета гибнет! Надо многоразовое!»
Я ей: «Дорогая, ты в курсе, что сейчас в тренде не одноразовое, а многоразовое оружие? Вот, читаю новости. Наши дроны-камикадзе «Герань», которые должны один раз хуяк — и в рай, теперь получили новую функцию. Их, блядь, переделали в носители для других дронов».
Жена хлопает глазами: «И что это значит?»
«А это значит, — объясняю я, — что наш одноразовый смертник теперь, как твой любимый стаканчик из Икеи, должен послужить верой и правдой. Прилетел, сбросил квадрокоптер, тот полетел дальше бомбить, а «Герань» разворачивается и летит домой, на базу. Как голубь-почтальон, только с боевой нагрузкой».
Жена задумалась, потом говорит: «А если он не захочет возвращаться? Устал, депрессия, сел на пенёк, водки выпил?»
«Ну, — говорю, — тогда к нему приставляют прапорщика. Тот стоит, курит и матерится: «Ну что, блядь, опять одноразовый? Я тебя, сука, научу многоразовому! Видишь вон ту Клаудию Шиффер на плакате? Лети к ней, мать твою, а потом обратно! И чтобы без царапин!»
И вот представь: летит эта «Герань» по небу, грустная такая. Встречает верблюда. Верблюд спрашивает: «Ты куда?» А дрон ему: «Да вот, задание многоразовое получил. Непонятное. То ли бомбить, то ли сиськи Клавы Шиффер охранять. А вообще, брат, я устал. Я ж для одного удара создан, а меня, как посудомойку, на второй круг гоняют».
Верблюд плюёт и говорит: «Да похуй. Главное — не стать как я. Меня тоже для одного дела создали: через пустыню ходить. А теперь я в московском зоопарке учу детей, что такое горб. И знаешь, что самое обидное? Иногда смотрю на этих детей и думаю: вот этот — будущий прапорщик. И он тоже кого-нибудь будет учить многоразовости».
Жена посмотрела на меня, на свой многоразовый стакан, вздохнула и говорит: «Ладно. Давай завтра купим одноразовые. А то жизнь и так слишком многоразовая получается».
Сидит как-то прапорщик Семёныч дома, смотрит новости. Жена на кухне картошку чистит. Дикторша, красивая такая, как Клаудия Шиффер, вещает с умным видом:
— В Ингушетии задержали школьницу по подозрению в краже трёх тысяч двухсот долларов.
Жена из кухни:
— Семён, ты слышал? Три тысячи баксов! Целый чемодан, наверное! Всю жизнь на эту сумму пахать надо!
Прапорщик хмыкает, вертя в руках пульт:
— Чемодан? Да хер там плавал. Это ж, если по-честному, три штуки зелёных. Ну, две пачки потрёпанных да одна с мелочью. В карман джинсовый влезут, если не жопой думать.
— Как это в карман? — не унимается жена. — Там же, говорят, крупная кража! Уголовное дело!
— Крупная, — соглашается прапорщик, закуривая. — Очень крупная. По нашим меркам — верблюда купить можно. По ихним — старую «Тойоту» на запчасти. А по меркам того, у кого эти доллары были… Ну, блин, я вчера у тебя из сумки три тысячи рублей взял на водку. Ты что, уголовку завела?
На кухне воцарилась тишина. Потом раздался звук падающей кастрюли.
— Сёма… А где мои три тысячи?
Прапорщик медленно поднялся с дивана, посмотрел на экран, где дикторша всё ещё говорила про бдительность, потом на кухонную дверь.
— Знаешь, дорогая, — сказал он задумчиво. — Я, кажется, понял, где сейчас находится та школьница. И почему она молчит, как партизан.
