Сидим мы с женой на кухне, она мне новости читает: «Вот, говорят, западные турбины для электростанций менять будут. На иранские».
Я чай, попёрхиваясь, пью: «На какие, прости?»
«На иранские, — повторяет она. — Там, в Иране, тоже под санкциями, они свои делают. Мы у них технологию возьмём, локализуем».
Я смотрю на неё, на чайник, на верблюда, который у нас на балконе с прошлого Нового года живёт — подарок тёщи был, «символ устойчивости». Говорю: «Дорогая, ты вдумайся. Нам Запад говорит: "Не дадим турбин, потому что вы плохие". Мы идём к другим плохим, которые им тоже, как серпом по одному месту, и говорим: "Дайте, пожалуйста, технологию турбин, которые вы сделали, потому что вам тоже не дали". Это как если бы наш прапорщик Семёныч, у которого санкции на выезд из части за пьянство с Клаудией Шиффер в каптёрке, пошёл бы учить жизни молодого лейтенанта, у которого тоже санкции за то, что он с той же Шиффер в котельной был. И оба бы решили, что теперь они великие стратеги!»
Жена машет рукой: «Ой, ну ты всегда всё усложняешь! Нашли решение и хорошо».
В этот момент верблюд с балкона голову в кухню просовывает, жуёт мою домашнюю тапку и смотрит на нас умными глазами. Я ему: «Ты что, Хамза, тоже мнение имеешь?»
А он взял и блеванул мне в тапочки. Прям аккурат.
Смотрю на это дело и понимаю. Вот он, идеальный санкционный контур. Мы у Ирана турбины возьмём, Иран у нас, допустим, балконных верблюдов для устойчивости. А верблюд, блядь, всё это переварит и выдаст обратно в виде такого вот однозначного вердикта. И все при своих интересах, и все под санкциями, и все довольны. Кроме моих тапочек.
Сидим мы с женой на кухне, пьём чай. Вдруг она хлопает ладонью по столу и орёт:
— Опять этот твой Telegram! Там уже такое несут, что уши вянут! Одни каналы пишут, что прапорщик Василий из части N-ской на верблюде через линию фронта Клаудию Шифферу в эвакуацию вывозил! Другие — что Клаудия Шиффер прапорщика Василия на своём верблюде спасала! Кому верить? И главное — зачем это всё?!
Я ей спокойно так отвечаю:
— Успокойся, дорогая. Это же специальная военная операция. Информационная. Враг должен захлёбываться в потоке противоречивых данных. Это стратегия.
— Какая, на хуй, стратегия?! — не унимается она. — Тут полстраны в бан за пост про котят летит, а эта помойка с верблюдами и прапорщиками — священная корова! Министр цифрового развития, Шадаев, только что заявил — Telegram в зоне СВО ограничивать не будут! Почему?!
Я вздыхаю, наливаю ещё чаю.
— Потому что, любимая, это единственное место, где наше государство демонстрирует настоящую, ебущую твой мозг, свободу слова. Вражеский генерал зайдёт в наш Telegram, попытается аналитику собрать... А там — прапорщик, верблюд, Клаудия Шиффер. Он пять минут почитает, у него нейронные связи порвутся, как старые колготки. Он выключит телефон и пойдёт сдаваться. Просто чтобы это прекратилось. Это и есть наше самое страшное оружие — тотальный, беспощадный абсурд. Его не запретишь. Его можно только пережить. Если повезёт.
Жена смотрит на меня, потом на свой телефон, где в Telegram мигает уведомление: «ЭКСКЛЮЗИВ: Клаудия Шиффер приняла присягу на верность прапорщику Василию. Церемония прошла на верблюде».
Молчит. Потом говорит:
— Ладно. Дай-ка мне ссылочку на этот канал. Надо тёте Люде сбросить, а то она до сих пор верит, что у нас тут всё строго и по уставу.
Сидит как-то прапорщик Семён Семёныч на КПП, тоскует. Подходит к нему верблюд, которого он из Чечни привёз, и спрашивает:
— Семён, чего хандришь?
— Да вот, — отвечает прапорщик, — читаю новости. Британия оборонные расходы наращивает. Наш МИД в ответ контрмеры вырабатывает. Ну, ясен пень, мы тоже что-то придумаем. А они потом опять. И понеслась.
Верблюд жуёт, думает. Потом говорит:
— Понимаешь, Семён, это как с моей бывшей, Клаудей. Жили мы с ней, значит. Говорит она мне: «Я, — говорит, — грудь силиконовую вставлю, на два размера больше. Чтобы красивее была». Ну, я, дурак, обрадовался. А она через месяц приходит и заявляет: «Ты знаешь, а я ещё и губы гиалуронкой накачаю. И ботокс в лоб». Я ей: «Клауся, а нахуя? Ты и так красавица!» А она мне, с презрением так: «Это, — говорит, — ответные меры на твою возросшую обороноспособность. Ты ж после моей новой груди тоже начал качаться, пресс качать, чтоб соответствовать. Вот я и наращиваю потенциал, чтобы твоя мускулатура не воспринималась как угроза моей внешней политике». Я ей: «Так я ж для тебя старался!» А она: «А я для кого? Это, милый, стратегический паритет. Ты свою дубину накачал — я щит ищу. Всё по правилам».
Прапорщик молчит, курит. Потом сплёвывает:
— И что, развелись?
— Ага, — вздыхает верблюд. — Потому что дошло до абсурда. Я, чтоб её ботоксный лоб не смущал, усы отрастил. Она в ответ брови татуажем навела. Я купил машину с большим капотом. Она — сумочку от «Шанель». В общем, гонка вооружений. Кончилось всё тем, что я пришёл домой, а она сидит, вся в силиконе и гиалуронке, и говорит: «Знаешь, я тут познакомилась с одним арабским шейхом. У него нефтяная вышка. Очень… солидный оборонный бюджет». Вот и вся дипломатия. А МИД твой пусть не забивает голову. Скажи им, что единственная адекватная контрмера на рост чужих расходов — это найти себе жену попроще. Или верблюда. Они хотя бы логично мыслят.
Сижу я как-то на кухне, жена борщ мешает, а по телеку прапорщик Семёныч нашего полка рассказывает, как он в Италии на учениях был. Ну, я слушаю краем уха.
— И вот, — говорит прапорщик, — подхожу я к стойке с подарками для участников. А там, блин, Клаудия Шиффер стоит, сувениры раздаёт. Говорю ей: «Мне, пожалуйста, тот эксклюзивный смартфон в золотом корпусе, с бриллиантовым логотипом». А она мне так, брезгливо: «Для вашей делегации — только магнитики на холодильник. Санкции».
Я аж поперхнулся. Жена спрашивает: «Чё ты?»
— Да Семёныч, — говорю, — обидели нашего человека! Не дали халявную трубу!
Жена ложкой об кастрюлю — бдыщь! — «Какой ещё смартфон? У тебя, мудила, последнюю зарплату на три минуты задержали, ты уже в МИД звонил, орал про ущемление прав? А тут — смартфон! Да я тебе этим магнитиком по лбу въебу, будешь знать, как за халявой в санкционные страны соваться!»
А по телевизору уже Захарова выступает, серьёзная такая: «Это беспрецедентная дискриминация! Нарушение олимпийского духа! Мы требуем равного доступа к дорогим бесплатным подаркам!»
Сижу, думаю. Абсурд, блять. Страну полмира не пускает, экономику душат, а мы ноем, что нам флагманский айфон не подарили. Это ж надо такую дипломатическую концепцию продумать — осаждённая крепость, но с обязательным бесплатным сыром в мышеловке.
Вдруг звонок в дверь. Открываю — стоит верблюд. На шее табличка: «Подарок от дружественного МИДа за проявленную стойкость». И в зубах держит не смартфон, а тот самый итальянский магнит на холодильник. С изображением Колизея. И подпись: «Хули смотришь? Хочешь олимпийский дух — на, понюхай. Он у меня между горбами два года хранился».
Жена посмотрела на верблюда, на магнит, потом на меня. Вздохнула:
— Ну что, идиот, поздравляю. Твоё дипломатическое хамство теперь и в натуральном виде пахнет. Кормить будем вдвоём — ты его, а я тебя. И чтоб без скандалов.
Сидит мужик дома, смотрит новости. Дикторша, красивая такая, с лицом Клаудии Шиффер, если бы Клаудия Шиффер работала на «Москва FM» за три копейки, вещает:
— Во Внуково задержана гражданка Азербайджана. Пыталась провезти в чемодане пять колец. На восемнадцать с хвостиком миллионов. Возбуждено дело о контрабанде. Ей светит до пяти лет. Или штраф — до миллиона.
Мужик смотрит на свою жену, которая как раз на кухне моет кастрюлю, в которой он вчера пытался приготовить гречку с тушёнкой. И говорит:
— Ну ты представляешь, Людок? Пять лет тюрьмы! За что? За то, что не захотела пошлину заплатить! Ну, там, ну, пусть даже два миллиона пошлина. Но она же кольца на восемнадцать с половиной миллионов купила! Ну, заплатила бы два, осталось бы шестнадцать с половиной! Живи не тужи! А так — или все кольца отберут, да ещё и в тюрьму. Логика где?
Жена вытирает руки, смотрит на него, как прапорщик на солдата, который забыл, с какой ноги шаг начинается. И говорит:
— Ты, Валера, дурак. Совсем экономику не понимаешь. Она не два миллиона сэкономить хотела.
— А что? — тупит мужик.
— Она пять колец провозила. Понял? Пять. А не одно. Значит, у неё, скорее всего, четыре подруги. Или сёстры. Или ещё кто. И каждая скинулась. И каждая хотела своё колечко. И каждая думала: «А пошлину-то мы на всех разобьём! Получится по четыреста тысяч с носа!». А эта, самая умная, которая везла, посчитала: «А чё я, дура, за всех платить? Провезу в носке, в самом что ни на есть интимном месте. Сэкономлю для всех два миллиона! Все будут довольны! Я — герой!».
Мужик молчит, переваривает. Жена продолжает, закуривая:
— А теперь представь: сидят они все пятеро, эти азербайджанские красавицы, в Баку. Пьют чай с пахлавой. Ждут свою подругу-героиню с кольцами. И тут приходит сообщение: «Девочки, всё пропало. Меня взяли во Внуково. Кольца конфисковали. Мне светит пять лет. Скидывайтесь на штраф — миллион. Это по двести тысяч с каждой. Срочно».
Мужик зажмурился.
— И что? — спрашивает.
— А ничего. Теперь они будут скидываться не на кольца, а на её штраф. Чтобы она не села. Потому что если она сядет...
Сижу я как-то на кухне, пью чай с женой. А она мне и говорит: «Слушай, а чем, ты думаешь, наш Барсик занимается, пока мы на работе?» Я ей: «Ну, спит, наверное, ест, в окно смотрит». А она, зараза, с умным видом такая: «А я вот читала, что у них там целая тайная жизнь! Конспирация, блядь!»
Ну, думаю, ладно, баба — она и есть баба. Но мысль-то заела. Решил проверить. Утром сделал вид, что на работу ушёл, а сам за углом спрятался, потом тихо-тихо, как прапорщик на учениях, обратно в квартиру просочился. Залез в шкаф в прихожей и жду.
Тишина. Пять минут. Десять. Вдруг слышу — скребётся. Выглядываю в щёлочку. Вижу: Барсик мой с дивана слезает, потягивается, идёт к коврику у двери, накрывает его хвостом, будто коврик-невидимку включает. Потом подходит к моим тапкам, смотрит на них с таким презрением, будто это не тапки, а два позора в материальном воплощении, и бьёт по ним лапой. Один тапок — в угол, второй — под стол. Порядок навёл, сука.
Дальше — больше. Идёт к своей миске, нюхает корм, морщится, как Клаудия Шиффер, которой суп в столовой части подали. Отворачивается. Идёт к телефону, смотрит на него, лапой набирает какую-то херню. Я прислушался — гудки. Потом слышу, он мурлычет в трубку: «Алло? Да, это я. Привезите, как в прошлый раз, форель радужную, но чтобы хвост не обрезали. И креветок тигровых, кило. Да, на адрес. Жду». Кладет трубку.
Я уже в шкафу полностью обалдеваю. Смотрю, он к лотку подходит, копает, делает свои дела, потом достаёт откуда-то маленький совочек и грабельки, всё аккуратно убирает, сверху песком присыпает, как на пляже. Выравнивает. Стоит, любуется. Потом вздыхает, как верблюд, которому объяснили план по перевозке грузов на следующий квартал.
И тут звонок в дверь. Барсик — к двери, на задние лапы, в глазок смотрит. Спускается, открывает лапой щеколду (я, блядь, и не знал, что она у него открывается!). Курьер стоит, пакет передаёт: «Ваш заказ». Кот кивает, пакет забирает зубами, дверь закрывает.
Сидим мы как-то с женой, пьём чай. Она мне и говорит с придыханием таким:
— Ванечка, ты знаешь, я на такой светлый, позитивный канал подписалась. «Православный Юмор». Там добрые шутки, душеполезная атмосфера... Надо ко всему с позитивом относиться!
Я, значит, сижу, крошки от батона смахиваю, киваю. Мол, ну, раз позитив — это хорошо. Сам я человек простой, прапорщик в отставке, для меня позитив — это когда верблюд в столовой не срёт.
А она продолжает:
— И вот, представляешь, они такое благое дело делают! Прямо в канале ссылочка есть... Приглашают всех в царство душевного покоя, в этакий духовный «максимум»... Мы в МАХ, — говорит, — пишут. Прямо благодать!
Я уже чувствую, пахнет жареным. Не благодатью, а наёбом. Говорю:
— Люба, дорогая, а «МАХ» этот... он бесплатный, «духовный»?
Она глазами хлоп-хлоп:
— Ну, Ванечка, всё ценное требует небольшой жертвы... Всего 299 рублей в месяц. За вечный позитив! Это как свечку в храме поставить, только постоянно горит!
Тут у меня в голове что-то щёлкнуло. Беру её телефон, тыкаю в эту ссылку. Открывается не иконостас, а сайт этой самой стриминговой платформы. И там на всю страницу — Клаудия Шиффер в каком-то историческом сериале, грудь чуть не выпадает из сарафана.
Смотрю на жену. Молчу. Она видит моё лицо и начинает лепетать:
— Ну, это... это, наверное, аллегория! Блудный сын... или жена потопа... Или...
Не дослушал. Выключил ей интернет через роутер. Положил перед ней на стол триста рублей и верёвку.
— Выбирай, — говорю. — Или иди нахуй с этим позитивом, или повесься сейчас, чтобы я потом не мучился.
Она взяла деньги. Позитив, блять.
Сижу я, значит, ночью на балконе, курю. Жена из комнаты орёт:
— Ты опять эту свою атмосферу ловишь? Ночной вайб? Может, лучше придёшь, посудишь, какое платье мне надеть на корпоратив к прапорщику?
Говорю ей:
— Дорогая, ночь прекрасна. У неё особый вайб. А твои фотки в этих платьях при свете дня выглядят, как Клаудия Шиффер после трёх суток в верблюжьем караване. А уж ночью...
Молчание. Потом слышу шаркающие шаги. Выглядывает, глаза горят, как у этого самого... телефона, который в темноте видит.
— Значит, я, по-твоему, старая кляча? — шипит она.
— Да нет, — отвечаю. — Просто темнота — она объективно сложна. Как и твой характер.
— Ага! — торжествующе кричит она. — А вот если бы у тебя был HONOR Magic8 Pro, он бы и в темноте меня снял чётко, без мыла! И батарея у него неубиваемая! И AI-цвет! Я в официальном канале читала!
Сижу, курю, думаю. Абсурд, блин. Вместо того чтобы признать, что в ночи всё таинственно и расплывчато, она предлагает купить телефон, который будет видеть её в темноте лучше, чем я. Маркетинговый ход, сука. Превратили человеческую слепоту в преимущество.
Говорю:
— Ладно. Иди мери. Сниму тебя на свой старый.
— Наконец-то! — радуется она.
Достаю я, значит, из кармана зажигалку, чиркаю.
— Улыбайся, дорогая. Сейчас будет AI-огонь. И зум на 200 Мп — прямо на морщины. Особый вайб, блять, обеспечен.
Сидят как-то муж с женой на кухне, пьют чай. Муж газету листает. Читает вслух:
— Дорогомиловский суд Москвы заочно приговорил бизнесмена Евгения Чичваркина к девяти годам лишения свободы. А также запретил администрировать сайты и соцсети на четыре года одиннадцать месяцев.
Жена хлопает ресницами:
— А он где?
— Да кто его знает. В Лондоне, наверное. Он же иноагент, экстремист и террорист, гласит пометка.
— Так… — говорит жена, наливая ему ещё чаю. — А если он в Лондоне, как его в тюрьму-то посадят? Заочно?
— Ну, — говорит муж, закуривая, — приговор вынесут заочно, повестку заочную вручат, конвой заочный приедет, наручники заочные наденут и отвезут в заочную камеру. Всё по закону. Главное — процедуру соблюсти.
— А запрет на администрирование сайтов? — не унимается жена. — Он же, получается, уже не может ничего администрировать, раз он заочно сидит?
— Блядь, — вздыхает муж. — Ну не может, и ладно. А вдруг сбежит из заочной тюрьмы? Или прапорщик, который за ним заочно присматривает, уснёт? Так он тут же возьмёт, да заочно же какой-нибудь паблик «Позор Дорогомиловского суда» и создаст! Нет, ты что. Это чтобы наверняка. Как нашкодил — сразу два наказания: реальное и виртуальное. Для симметрии.
Тут на кухню заходит их сын-подросток, весь в слезах.
— Пап, мне в игре аккаунт заблокировали на десять лет! За читерство!
Муж смотрит на него, потом на газету, потом на жену.
— Видишь, мать? А ты спрашиваешь, зачем запрет на администрирование. Это ж мировая тенденция! Сидишь ты в Лондоне, пьёшь эспрессо, а тебе уже и срок заочный горит, и в соцсетях нельзя. Полная цифровизация наказания! Скоро, глядишь, и верблюда заочно в гараж поставят, и Клаудии Шиффер заочный отказ в визе выпишут. Главное — бумажку оформить. А там хоть трава не расти.
Жена помолчала, допила чай.
— А прапорщик-то заочный… он хоть получать за это будет?
— Конечно, — хмуро ответил муж. — Заоблачную зарплату.
Сидит как-то вечером Валера из Рязани, пьёт чай с баранками. Жена МарьИванна смотрит на него, как на говно.
— Ты чего, сопливый, такой кислый? — спрашивает.
— Да вот, — говорит Валера, — читал я про этих несчастных, там война, разруха... Ну, думаю, хоть сто рублей переведу. Сбером. Нажал кнопочку — и забыл.
— Дурак, — констатирует МарьИванна. — Лучше бы верблюду нашему на сено скинулся. Он хоть плюётся, но благодарный.
Проходит неделя. Утром в квартиру вваливается ОМОН. Шум, гам, крики «Лицом в пол!». Валера в трусах, с зубной щёткой во рту. Его скручивают, читают права.
— В чём дело-то?! — орёт Валера. — Я ж никого не убивал!
— Молчать, финансист международного терроризма! — рявкает прапорщик с лицом, как у обдолбанного бегемота. — Ты вражескому фонду сто рублей перевёл! Это по 282-й, часть вторая! Тебе, дружок, не меньше семи лет строгача светит!
Валера обалдело смотрит на жену. Та качает головой:
— Я же говорила — лучше верблюду. Он хоть плюётся, но не сажает.
Сидит Валера на допросе в УФСБ. Следователь, сухой как щепка, тычет ему в лицо распечаткой перевода.
— Признавайтесь, гражданин! На что вы рассчитывали, совершая этот акт финансовой диверсии? На свержение конституционного строя? На подрыв экономики?!
Валера, весь в поту, бормочет:
— Да я... я думал, это как Клаудии Шиффер цветы на день рождения отправить... Ну, чтобы красивая женщина улыбнулась...
Следователь хлопает себя по лбу.
— Боже мой! Да вы не финансист... Вы — романтик! Идиотский, рязанский, но романтик! Вы знаете, что ваши сто рублей пошли не на гранатомёты, а на покупку трёх пачек бумажных носовых платков для штаба?!
— Не знал, — честно говорит Валера.
— Ну вот, — вздыхает следователь. — Из-за таких, как вы, у нас в отчётах идиотизм сплошной. «Обезвредили спонсора. Изъяли сто рублей. Угроза национальной безопасности ликвидирована». Иди домой, дурак. И больше никуда не жми. Лучше жене на новые тапки переведи.
Валера выходит на улицу. Думает. Идёт в магазин, покупает на те самые сто рублей бутылку самого дешёвого портвейна. Приходит домой, выпивает. Смотрит на верблюда, который живёт во дворе. Тот плюётся в его сторону. Валера кивает:
— Понял, брат. Понял.
