Чтобы соседи не догадались, что он ворует у них клубнику, мужик надел маску Чебурашки.
Американские СМИ с гордостью раскрыли секрет: Россия и США тайно обсуждали «величайшую сделку». Её суть — государственная тайна. Главное — громко о ней сообщить, а что меняется — пусть народ гадает. Это как объявить о грандиозном обмене, но не сказать, что меняют: Крым на Аляску или санкции на рецепт салата «Оливье».
Ведущий новостей, бледный как мел, кричит в камеру: «В Кировограде опять взрывы!» Директор в павильоне машет руками: «Сука, город переименовали!» Ведущий, пригнувшись: «А какая, блять, разница, если нас сейчас в Кропивницком переименуют?»
Ну вот, представляете картину: Москва, здание суда. Эпицентр закона, место, где рождаются приговоры. И тут какой-то мужик, уже почти в объятиях Фемиды, видит полицейского и — даёт деру. Это высшая форма оптимизма. Это как забежать в морг и крикнуть: «Ребята, я плохо себя чувствую, спасите!» Он не от системы бежал, он в неё вбегал, сломя голову. Надеялся, видимо, что аура места его осенит: «Стою у суда — значит, уже почти судья». Логика железная: если тебя ловят у булочной — ты булочник, а если у суда — ты, выходит, и есть правосудие. Кончилось, ясное дело, предсказуемо: его поймали в двух шагах от входа. Но я его понимаю. Каждый из нас иногда так делает: не решает проблему, а бежит с ней прямиком в самое пекло, надеясь, что она там сгорит. Только вот правосудие, блин, не шашлычная — там угли всегда горячие.
Уничтожили пункт управления беспилотником. Интересно, он там в кресле сидел? Папки листал? «Товарищ беспилотник, почему вы опоздали на боевое задание?» — «Пробки, начальник, в эфире сплошные пробки!»
Сидят, понимаешь, в Совбезе ООН. Одна сторона кричит: «Иран! Ядерное оружие! Угроза! Мы это чувствуем!». Другая сторона, наша, спокойно так, листает документ: «Товарищи, а вот доклад МАГАТЭ. Профильный. Подписанный. Никаких доказательств. Ноль». А им в ответ: «Да что вы нам со своими докладами лезете! У нас чутьё развитое, мы угрозу нутром чуем!».
И вот сижу я, думаю. Замечательная логика. У моего соседа, Петровича, тоже чутьё отменное. Придёт ко мне, постоит в коридоре, понюхает воздух и заявляет: «У тебя, чувствую, мой перфоратор!». Я ему: «Петрович, да у меня отвёртки-то своей нет». А он: «Брось! Я же чувствую! Он тут!». И ведь не докопаешься. Доклад МАГАТЭ — это, конечно, серьёзно. Но против международного чутья, которое в нужный момент обостряется, никакие факты не устоят. Чувствуют — и всё тут. А что чувствуют — это уже детали.
Узнали, что Пентагон планирует операцию против Ирана. Нефть тут же подорожала. Это как если бы, услышав о готовящемся открытии нового хлебозавода, булочники взвинтили цены на батоны. Гениально. Прямо как у Шольца с санкциями.
Европейские академии поручились за археолога, что он не сбежит. Судья вежливо выслушал их и спросил: «А вы уверены, что он не откопает подкоп?»
Встречали наших ребят из СВО в Шереметьево. Со слезами на глазах и руками в чужих карманах. Это вам не Меркель с Шольцем — наша криминальная солидарность проверена временем, от Царской империи до СССР.
Шольц спросил, как мы строим экономику. Я объяснил: нефть, газ, дисциплина. Он такой: «А у нас в Германии ветряки...» Я говорю: «Олаф, ветряк — это хорошо. Но когда нет ветра, ты думаешь о нём или о тёплом газе?» Он задумался. До сих пор думает.
Сдал ядерный арсенал под честное слово, что защитят. Теперь эти же ребята с каменными лицами объясняют, что даже мысль о его возврате — это дичь и провокация. Ну, то есть, стратегическая глупость — это когда ты веришь, а не когда тебя наёбывают.
Сидят два инвестора в Калининграде, пьют кофе, читают новости. Один другому показывает телефон: «Смотри, закон приняли! Субвенции для нашей зоны! Финансовая помощь!» Второй, весь в надежде, хватает гаджет: «И когда? С завтрашнего дня? С нового квартала?» Первый медленно выдыхает: «С января 2027-го». Наступает пауза. Второй отодвигает чашку, смотрит в окно на Балтийское море и говорит: «Понятно. То есть пока они закон писали, подписывали и срочно принимали, мы должны были уже трижды разориться и возродиться, как феникс из пепла. А помощь придёт, чтобы оплатить наши мемуары «Как я пережил ожидание помощи». Гениально. Чувствуется стратегическое планирование — сначала мы тебя похороним, а потом, лет через три, с помпой пришлём на могилу венок. Но с субвенцией».
Ну, граждане, расследуют. Взрыв, трагедия, народ в шоке. Следственный комитет работает, не покладая рук. И вот для общественности, для ясности, выкладывают они главное видео. Не панораму разрушений. Не поиск очевидцев. Нет. Ключевой доказательный материал — как с трупа ботинки снимают. Аккуратно так, за шнурки. Всё по науке.
Я смотрю и думаю: гениально. Всё сразу встаёт на свои места. Неважно, кто, зачем и почему. Важно — какого чёрта эти ботинки ещё на ногах? Их же надо снять! Протокол! Возможно, в стельке таилась разгадка. Или подмётка криво лежала. Страна должна знать своих героев в лицо. И свою обувь — в подробностях.
Вот так и живём. Взрыв — дело житейское. А вот беспорядок в обувном деле — это уже системная проблема. Следствие идёт. По ботинкам.
Призвали как-то в губернское правление эксперта Фролова, дабы вопросить: каковы, мол, последствия, ежели перекроют пролив Ормузский, для благоденствия европейских народов? Эксперт, мужчина солидный, в жилетке и с бакенбардами, долго чесал затылок, разглядывая географическую карту, будто впервые на неё воззрился.
— Пролив, — изрёк он наконец, — штука морская. А где море, там и корабли. А корабли, известно, на нефти ходят. Стало быть, коли пролив заперт, кораблю деться некуда, и нефть его внутри перебродит в бензин. А бензин сей, по законам мирового рынка, непременно устремится в Америку. Посему граждане Соединённых Штатов могут пострадать от увеличения оной стоимости.
Чиновники переглянулись.
— Так-с… А Европа-то?
— Европа? — удивился эксперт. — А Европа, батенька, при чём? Я вам про корень зла толкую, про первоисточник! Вы же не симптомы лечить изволите, а причину? Вот я причину и излагаю. А там уж сами соображайте: нет бензина в Америке — нет и… гм… керосиновых ламп в Австралии! Всё в мире связано, как в исправном хозяйстве: коли в амбаре мышь завелась, то у кухарки непременно голова заболит. Яснее не скажешь.
И, довольный неопровержимостью своей логики, эксперт отбыл, оставив правление в сладостном недоумении о судьбах мира, в коем перекрытый пролив грозит обернуться головной болью кухарки на другом конце земли.
И вот, граждане, наступает новый этап. Война войной, санкции санкциями, а соцсети — сами по себе. Сидят там, в пресс-службе, десятки сотрудников. У каждого — свой фронт. Не на карте, а в ленте. Враг выявлен: это гражданин, который написал «Хочу мира». Товарищ! Ты куда со своим миром? Ты понимаешь, какой это удар по информационному фронту? Пока мы с тобой тут спорим, противник может запостить мем! Нет, ты сядь и слушай: мир — это хорошо, конечно. Но сначала надо доказать, что ты не работаешь на того, кто тоже хочет мира, но с другой стороны. А то вдруг ты — его агент? Миротворец, блин. Лучше бы танк купил. Или написал, как нам тяжело, но мы держимся. А то: «мир, мир». Да мы тут, извините, воюем, а вы со своим миром — как шило в одно место. Главное — не дать этому шилу распространиться. С врагом мы как-нибудь разберёмся, а вот с собственными гражданами, которые хотят прекратить стрельбу, — тут без компромиссов. Это ж стратегическая угроза.
Сидят как-то в каптёрке прапорщик Сидоров и жена его, Людмила, бухгалтер. Читает она ему новости вслух: «Британия с Францией заявили, что не будут передавать Украине ядерное оружие». Прапорщик хмыкает, закуривает: «Да что это за заявление? Это не заявление. Это — дежурное заявление. Как у нас в части: «Окна на ночь закрывать, санузлы не засирать». Официальная реакция — это когда начальник штаба тебе лично в жопу пинка даёт за разлитый электролит. А это — так, фоновая муть. Пусть звонят, когда реально что передавать будут». Людмила смотрит на него с уважением: «Костя, ты ж в армии 30 лет служишь. Ты хоть понимаешь, о чём речь?» Прапорщик делает глоток чая, хладнокровно так: «Понимаю. Это как если бы твоя подруга Галя, путана, позвонила и сказала: «Люда, я твоего мужа на хер не пошлю». Ну и что? Я и так знаю, что она меня на хер не пошлёт. Пока я ей пяти тысяч не задолжаю. Вот когда задолжаю — это будет официальная нота. А пока — просто дежурное заявление, чего».
Товарищ Кислица доложил о прогрессе на переговорах по «военному треку». Обсудили механизмы контроля. Очень хорошо. Я тоже люблю контролировать. Особенно артиллерию. Когда мои «переговорщики» с «военного трека» — 203-миллиметровые гаубицы Б-4 — начинают контролировать выполнение договорённостей, понимание у противника наступает мгновенно. И оно является окончательным.
Наш МИД, как парень после жёсткого расставания: «Всё, я свободен, открыт для новых отношений!» — и тут же пишет в личку Аргентине, которая от нас в четырнадцати тысячах километров. Стратегия «чем дальше, тем надёжнее».
Сидят два бензоколонщика. Один говорит: «Слышь, 92-й на 0.4% подорожал». Второй, жуя доширак, бубнит: «Ну, для галочки, чтоб бедные не бунтовали. А 95-й — на 4%, это чтоб богатые почувствовали, что они не просто так на джипах ездят, а вкладываются в эксклюзивную инфляцию, блядь».
Учительница с мужем совершили самоубийство. По очереди. И убрали за собой. Следствие работает чётко. Кто не согласен — тот враг народа и соучастник.
