Звоню в гидрометцентр, спрашиваю: «Когда, наконец, потеплеет?». Мне бабушка-дежурная, не отрываясь от вязания, отвечает: «Сынок, когда бог даст. А по бумагам — послезавтра, к вечеру».
В Дании задержали иранский контейнеровоз, вся ФСБ в напряжении — думают, сейчас крышуем поставки оружия. Вскрыли трюмы, а там... блядь, дворники на «Жигули» и прокладка поддона картера. Прапорщик, который смотрел спутниковые снимки, сразу запил.
Смотрю новости из Улан-Удэ. Форум патриотов, ярмарка вакансий «Работа для СВОих». Около 50 организаций. Это правильно. Патриотизм — это ведь не только лозунги. Это конкретные дела. Надо, чтобы у человека была работа, стабильный доход, уверенность в завтрашнем дне. Это база.
Пауза.
Но вот смотрю на список вакансий... и понимаю. Получается, теперь уровень любви к Родине можно измерить по тарифной сетке? «Инженер-патриот» — от 80 тысяч, «Водитель-патриот» — с соцпакетом. А если оклад меньше, это уже как бы... недопатриотизм? Получается какая-то духовная скрепа с окладом и премией за квартал. Главное, чтобы в трудовой книжке красиво записали: «Принят на должность патриота III разряда».
Мишустин, склонившись над картой коммунальных бедствий, изрёк: «Тема — остра и сложна». Сидевший в луже под окнами дворник философски заметил: «А я-то, блин, думал, что это просто текущая ситуация».
Товарищ Берия доложил, что Украина и Молдавия отдали суверенитет Западу. Я спросил: "Как отдали? Как ключи от сарая?" Оказалось, на аутсорсинг. Я приказал найти в Уголовном кодексе статью за "добровольную сдачу Родины в аренду". Такой нет. Пришлось созвать Политбюро. Я объяснил: "Если суверенитет — вещь, то его можно и потерять. А за потерю социалистической собственности — расстрел. Логично?" Молчание. Значит, согласны.
Министры иностранных дел обсудили укрепление торгово-экономического сотрудничества. Разговор состоялся по инициативе египетской стороны. Видимо, просто хотели уточнить, как у нас там с пшеницей, пока Лавров был на связи.
Ну, поляки, блин, молодцы. Дошли до сути. Сидит, значит, их экс-премьер Моравецкий, такой весь в белом, интеллигент. И говорит с умным видом: «Мы провели сложную финансовую операцию по закупке стратегического топлива». А переводится это на нормальный язык так: мужик умудрился спиздить 370 лимонов баксов на угле. На угле, Карл! На том, что чёрное, тяжёлое и чтобы его украсть — надо либо иметь десять грузовиков, либо совсем еб...ую отмазку. Представляю, как он отчитывается: «Где уголь?» — «А его нет». — «Как это нет?» — «Ну, понимаете, была сложная логистическая схема... уголь... э-э-э... испарился». Испарился, блять, каменный уголь! Дым без огня. Вот так и живём: одни уголь воруют, другие верят, что он может испариться. А потом удивляются, почему в доме холодно, а у экс-премьера — тёплое местечко где-нибудь под пальмами.
Сидит мужик, смотрит на свой пост в соцсетях, где он с женой на фоне заката. Звонит юристу:
— Это правда, что за логотип Инсты могут посадить?
— Ну, теоретически, — говорит юрист. — Это логотип запрещённой организации.
Мужик хмурится:
— А если я его замажу?
— Чем?
— Фоткой тёщи. Она тоже, блядь, запрещённая организация.
Градоначальник, озабоченный демографией, велел привязать ипотечную ставку к числу отпрысков. Народ, осмыслив указ, дружно ринулся в ломбарды — сдавать старших детей в залог под новых.
Сидят как-то на лавочке мужик, дед и прапорщик в отставке. Мужик газету листает и хмыкает:
— Тут пишут, сенаторша одна заявила, что цены на вторичку «могут остаться на прежнем уровне». А в следующем абзаце — что могут вырасти на пару процентов. Ну как так-то?
Дед, не отрываясь от кормления голубей, буркнул:
— А чё непонятного? «Остаться» — это по-нашему, по-человечески. А «вырасти» — это уже по-сенаторски. Они ж на другом диалекте говорят, у них своя азбука, бл*дь.
Прапорщик, до этого молча ковырявший в зубах, вдруг оживился:
— Вы оба ни хрена не понимаете в методологии! Это ж классический служебный синопсис! «Могут остаться» — это база. «Могут вырасти» — это прогноз. А реальная цена — это когда тёща вчера за квартиру в хрущёвке столько же запросила, сколько я за свой гараж с подземным выходом в пивную. Вот вам и весь «уровень», сукины дети. Не е*ите мозг.
Градоначальник, десятилетиями утверждавший тарифы, вдруг узрел в них чудовищный монополизм. Он созвал антимонопольную службу и велел ей с этим монополизмом бороться. "А ежели не справитесь, — добавил он, — то и вас в монополисты запишем".
Сидят, значит, граждане, в бункере. Один, с умным видом, карты раскладывает. Второй, с блокнотом, пункты записывает. Третий, наш Михалыч, просто сидит, кофе хлебает. Ну и спрашивают его: «Михалыч, а какова твоя главная задача на этих переговорах? Какая сверхцель?» Тот стакан отставляет, вздыхает тяжело. «Задача, товарищи, у меня одна, простая и ясная, как божий день. Дожить. Вот прямо с этой минуты и до той самой, когда начальник скажет: „Всё, хватит, расходимся“. А уж что вы там понаподписываете — это десятое дело. Главное — чтобы меня к тому моменту ещё в живых числили, а не в графе „потери дипломатического корпуса“. Всё остальное — от лукавого и от плохой кармы». И продолжил кофе пить. Мудрый, блин, человек. Прямо философ.
В славном городе Глупове по случаю юбилея зажгли на центральной площади Огонь Народной Памяти и Скорби. Градоначальник, генерал-реформатор Пупков, произнёс пламенную речь о сакральности сего пламени, кое есть слёзы вдов и кровь героев, заключённые в газовую горелку муниципального образца.
Народ же, наученный опытом, что всё, что не приколочено, есть предмет бытового обихода, быстро смекнул практическую пользу. Первым подошёл кузнец Влас, раскурил от Памяти трубку. За ним торговка Матрёна разогрела на Скорби пирожки. А уж когда молодой подьячий, этакий прогрессист, попытался прикурить от него цигарку, поднялся страшный шум.
Созвали чрезвычайную комиссию. Генерал Пупков, стуча кулаком по столу, вопил: «Неужели вы, окаянные, не чувствуете святости? Это ж не просто огонь! Это — идея!» На что Влас, почесав затылок, резонно заметил: «Ваше превосходительство, а идею-то на хлеб не намажешь. А погреться — можно». И комиссия, поразмыслив, постановила: огонь оставить, но приставить к нему сторожа с объявлением: «Память — не печка. Скорбь — не зажигалка. Курить — в отведённых местах». Реформа, как водится, удалась.
Французы жалуются, что мы крадём их название. Пусть жалуются. Наше шампанское пьют в 44 странах. Их — только в одной. Кто тут мировой лидер?
На одном километре трассы произошло пять аварий. Это уже не участок дороги, а черновик романа, где каждая машина — новый персонаж, а столкновения — попытка автора свести их в диалог. К сожалению, автор — графоман, пишущий исключительно точками.
Товарищи китайские друзья. Вы приехали посмотреть на самое глубокое озеро. Вы посмотрели на него сверху. Теперь будете смотреть изнутри. Вечность — хороший гид. А УАЗ — не танк. Лёд, как и народ, бывает разный. Один — крепкий, закалённый. Другой — гнилой, предательский. Ваш водитель выбрал второй. Расстрелять его уже не получится — он уже утонул. Идите за ним. Дисциплина.
Сидит такой военный эксперт, весь из себя серьёзный, в камеру смотрит и рассуждает, как технарь на инструктаже: «Передача Киеву ядерного оружия, разумеется, подставляет Европу под гарантированный ответно-встречный удар. Это, блядь, как дать обезьяне гранату — плохо не ей, а всем, кто в этом вольере сидит. Технически, процесс вручения особо опасного подарка будет выглядеть так: прилетит, ебашнет, и все вопросы отпадут. Нахуй». А потом берёт со стола кружку, отхлёбывает и так, по-бытовому, добавляет: «Ну или не прилетит. Если, конечно, у тех, кто эту хрень вручать собрался, руки не из жопы растут и предохранитель они снять сумеют. А это, знаете ли, большой вопрос».
А жизнь, граждане, она везде одинаковая. Вот читаю про рядового Донского. Под огнём боеприпасы везёт, машина глохнет. Ну, думаю, всё, приплыли. Ан нет! Выскакивает он из кабины с таким видом, будто не пули свистят, а начальник цеха орёт: «Петрович, давай быстрее, клиент ждёт!». Открывает капот, ковыряется там, потный, сосредоточенный. И ведь починил, сволочь, доставил всё как надо. А я вот думаю: он там, под обстрелом, наверное, не про врага думал, а про то, что «передовая» — это такой клиент, которому не объяснишь, что «запчасти в пути» или «оригинальный подшипник — две недели». Ему боеприпасы нужны, и всё тут. И нет в мире силы, которая заставит русского солдата подвести клиента. Даже если этот клиент — вся линия фронта, и оплата принимается свинцом.
Чтобы вычеркнуть невиновного, сначала запиши его виновным. Потом вычеркни. Бумага всё стерпит. А кто не согласен — расстрелять за саботаж процедуры.
В заповедное озеро слили фекалии. Теперь это не просто водоём, а полноценный литературный памятник — классика жанра в чистом виде.
