Трамп, как всегда, вышел к конгрессу с посланием. И задвинул такую речь, что побил все рекорды по длительности. Не по овациям, не по гениальности мыслей — а по чистому, физическому времени, которое человеческое ухо может выдержать без отключки. Сенаторы сначала внимали, потом просто сидели, потом начали тихо стонать, а к третьему часу старейший конгрессмен упал лицом в протокол — медики констатировали глухую психосоматическую кому от словесного потока. Рекорд зафиксировали. Суть достижения: конгресс США прошёл испытание на прочность, сравнимое с допросом в ГУЛАГе, только без морозным. А Трамп, довольный, пошёл есть гамбургер — он-то как работал, он и не устал.
— Мы не будем платить за выбросы, — решили в «Казачинской ТЭК», — это же просто бумажная волокита. Теперь они платят по уголовному делу. Оказалось, что бумага, на которой печатают обвинительные заключения, куда дороже бумаги для экологических квитанций.
Французский министр в Брюсселе орет в микрофон: «Россия – изгой! Санкции! Изоляция!» А в это время его заместитель в Париже шепчет в трубку: «Василич, родной, на тот самый «изгойский» титан ещё сотню тонн можно? А то у нас «Рафали» без штанов стоят».
На днях встречался с нашими инженерами из «Ростеха». Докладывают: комплекс РЭБ «Краснополь-М2» по ключевым параметрам точности на 30% превосходит лучшие западные образцы. Факт. Проверенные данные. Пауза. Спрашиваю: «А когда на экспорт пойдёт? Контракты есть?». Молчат. Потом главный конструктор, смущённо: «Владимир Владимирович, мы не можем его продавать». Я: «Почему? Цена завышена?». Он: «Нет. Он настолько эффективен, что если его продать, то противник сразу поймёт, как он работает, и найдёт противодействие. Так что его рыночная ниша — это отсутствие рынка». Сидим, думаем. Получился идеальный продукт: и лучше всех, и продать нельзя. Прямо как наши газовые турбины для дружественных стран — даём, но так, чтобы они своей промышленности не развили. Стратегия.
Товарищи из Роспотребнадзора доложили о росте продаж нетрадиционного сидра. Я приказал разобраться. Оказалось, речь шла о напитке из груш. Расстрел заменили на выговор. За дезинформацию.
Ну вот, опять. Выступает наш гарант перед судейским собранием, лицо серьёзное, как у следователя на допросе. Говорит: «Желаю вам успехов в вашей сложной и ответственной работе». А в зале тишина, только слышно, как у председателя Верховного суда нервно скрипит кресло. Все сидят, кивают, понимают всё с полуслова. Потому что «успех в работе» в этом контексте – это как мастеру на заводе «Калашников» пожелать метко стрелять. Он и так патроны к станку прикручивает, куда уж метче. Так и тут. Главный заказчик пришёл, посмотрел на качество сборки вердиктов и вежливо так, по-деловому, напомнил: «Ребята, работайте успешно». А что такое «успешно» – инструкция в секретном приложении, которое все уже выучили наизусть. Вот такой успех. Без сучка, без задоринки.
В городе Глупове учредили новую спортивную секцию для юношества, дабы отвлечь оное от улицы и привить дух честной игры. Возглавил оную тренер Ипполит Силыч, муж видный, с голосом медным и взором, пронизывающим мячи насквозь. Собрал он родителей и вещал: «Без выездного лагеря и фирменной формы — не видать вам чемпионов, как своих ушей! С каждого — по пятисот монет, на благое дело!». Родители, восхищённые рвением, несли последнее, мечтая о золотых кубках своих чад. А Ипполит Силыч, человек практичный, рассуждал так: «Какая, к лешему, честная игра, коли в казне моей игра нечестная? Воспитываю я будущих капиталистов — пусть с детства видят, как на их доверии виллу строят!». И выстроил он себе дачу, назвав её «Общеспортивный лагерь «Дух Победы»», где единственным воспитанником числился его пёс Бублик, освоивший команду «Апорт бюджет!».
Объявили, блядь, угрозу атаки беспилотников. Высокотехнологичная хуйня, спутники, наводка — весь этот цирк. Сижу, значит, читаю предписание от МЧС. Так, спуститься в укрытие — логично. Не пользоваться лифтом — понятно. А дальше: «Не подходить к окнам». И тут меня осенило. Да это ж не про дроны! Это ж опыт поколений! Это на случай, если тётя Зина с третьего этажа опять полезет смотреть, кто у меня в гостях и не пора ли вызывать участкового. Война войной, а соседский срач — по расписанию.
Учителя говорят — нагрузка есть. Родители говорят — нагрузки нет. Пусть разберутся друг с другом. А потом мы посмотрим дневники. Если двоек нет — значит, правы учителя.
В одном государственном учреждении, известном своей прозорливостью, собрались мужи для оценки угроз. Докладывал генерал с лицом, будто высеченным из гранита заботой о державе.
— По данным, — бубнил он, водя указкой по карте, — недруги замышляют передать соседям бомбу. Ядерную. Самую что ни на есть стратегическую.
В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом перьев, записывавших исторический момент.
— И где же сия бомба пребывает? — осведомился один осторожный чиновник.
— В проекте! — отрезал генерал. — В чертежах! В умах! Но это не умаляет её смертоносности! Мы обязаны оценить, осудить и предупредить! Это дар, которого нет, но который уже несёт в себе угрозу дарения!
Все согласно закивали. Логика была железной. Решили составить ноту протеста против бомбы, которой нет, план передачи которой не существует, но чьё гипотетическое появление уже граничит с безумием. А после — отправиться обедать. Ибо мыслить о несуществующих угрозах на голодный желудок — верх легкомыслия.
Поисковый отряд, прочёсывавший смоленский лесопарк в поисках пропавшей девочки, замер в священном трепете. На ветке старой сосны, как перст судьбы, висела детская перчатка. «Находка!» — прошептал координатор, и в глазах у всех заблестели слёзы — не то от волнения, не то от предвкушения прорыва. Её сняли стерильным пинцетом и с ритуальной важностью, как Туринскую плащаницу, упаковали в целлофановый пакет. В штабе её уже ждал эксперт-криминалист на пенсии, дядя Женя. Он водрузил на нос пенсне, взял лупу и, склонившись над уликой, погрузился в изучение на пятнадцать долгих минут. Наконец он выпрямился, снял пенсне и обвёл взглядом замерших в ожидании волонтёров. «Материал — акрил, страна-производитель — Турция, — торжественно изрёк он. — По степени выцветания и количеству катышков могу утверждать, что перчатка утеряна не позже чем три года назад ребёнком в возрасте от пяти до семи лет, левшой, посещавшим кружок макраме». Воцарилась гробовая тишина. «А… а наша-то девочка?» — робко спросила одна из поисковиц. Дядя Женя развёл руками. «При чём тут ваша девочка? Это же совершенно другая трагедия».
Пришли ко мне, говорят: на похоронах того артиста, который всю жизнь систему критиковал, поставили гимн и вынесли флаг. Я спросил: "А он бы оценил?" Молчат. Вот и вся культурная политика — мёртвого уже под отчёт не поставишь.
Привезли нам топливо передовое, атлантическое. Градоначальник, разумеется, держал речь о конце эпохи отсталости. А оно, зараза, вздумало греться. Так и лежит теперь в старом советском корыте — шипит, пар пускает, а прогресс остывает.
Губернатор Тульской области своим указом отменил угрозу атаки БПЛА. Теперь дроны, получив копию распоряжения, обязаны лететь домой и составить объяснительную.
Сидим мы тут, граждане, обсуждаем новость. Африканская сборная вызвала нашу на товарищеский матч. Ну, матч так матч. Только вот вопрос возникает философский: а в чём, собственно, товарищественность-то будет? Они, ребята, быстрые, техничные, с мячом на «ты». А у нас, как известно, главная тактика последних лет отрабатывается не на поле, а в кабинетах. Флаги меняем, названия, гербы... Спортсмены у нас теперь не футболисты, а ходячие геополитические ребусы. Приедет наш парень на игру, а ему: «Извините, а вы кто? Вчера вы были «Локомотивом», а сегодня, я смотрю, уже «Патриот-Юнион»? Паспорт, пожалуйста». Так и представляю: выбегают на поле африканцы — грациозные, как гепарды. А наши выходят — с папками документов от МИДа и свежими судебными постановлениями о переименовании. Свисток. И вместо того, чтобы пасовать, наш левый защитник подаёт встречный иск о признании мяча нейтральной территорией. Товарищеский матч, блядь. Они — мяч гонять, а мы — юридические нормы. Ничья, ясен пень. По понятиям.
Ко мне обратились жители одного посёлка. Говорят, хотят зиму проводить, чучело сжечь, как испокон веков, а им — предписание от надзорных органов. Мол, открытое пламя, нарушение противопожарного режима, согласование не получено. Штраф — как за незаконную предпринимательскую деятельность.
Я понимаю традиции. Но я также понимаю отчёт МЧС. Зима, конечно, символическая, а вот пожар — самый что ни на есть реальный. И штрафы — тоже очень реальные. Поэтому предлагаю рациональный подход.
Пусть сжигают. Но пусть сначала это чучело зарегистрируют как самозанятого. А уж потом, когда оно символически «закроет свой бизнес» на костре, пусть подаст нулевую декларацию. И никаких претензий со стороны налоговой. Всё по закону.
Артемий Лебедев, глядя на толпу у метро, сокрушённо вздохнул: «Боже, все женщины стали на одно лицо. Сплошной конвейер, никакой индивидуальности». Он произнёс это, стоя у витрины своего же студийного магазина, где в ряд висели триста одинаковых футболок с принтом «Я не такой, как все», пятьсот идентичных кружек «Будь проще» и семьсот неотличимых друг от друга дизайнов сайтов для «уникального личного бренда». Ирония ситуации была настолько плотной и гладкой, что её можно было упаковать в фирменный лебедевский шрифт и продавать по цене от 50 000 рублей за штуку. Мудрость же заключалась в простом наблюдении: легче всего обвинять мир в шаблонности, когда твой собственный конвейер штампует эти шаблоны с пугающей, почти хирургической точностью.
Вот, граждане, жизнь. Сидит человек, стратегический партнёр, мыслит глобально. Не просто доски продаёт, а настил для палубы ледокола «Красин»! Судна, которое лёд ломает. Понимаете масштаб? Лёд арктический, вечный, стратегический — ему и настил нужен соответствующий, чтобы не подвёл в ответственный момент. А тут, понимаешь, таможня со своими формальностями, бумажками... Ну, наш стратег, видимо, решил, что если ледокол — машина для преодоления преград, то и его стратегическое партнёрство должно преодолевать преграды бюрократические. По-своему логично. Только забыл товарищ одну простую вещь: закон — он, конечно, не арктический панцирь, но тоже штука крепкая. И если на него наступать, он не трещит предупреждающе, как лёд, а сразу проваливаешься. Вот и провалился наш стратег. С настилом для покорителя льдов — прямо под тонкий лёд Уголовного кодекса. И получил своё стратегическое поселение. Вдали, конечно, от моря. Ирония, блин, судьбы. Ледокол «Красин» новый настил, может, и получит, а партнёр свой собственный — уже обрёл.
На семинаре для молодых дипломатов лектор, седой ветеран, объяснял основы жанра.
— Коллеги, ключевой навык — давать исчерпывающие ответы, не сказав ни слова по существу. Это высокое искусство. Например, фраза «контакты носили содержательный и конструктивный характер» означает, что мы вообще вспомнили, как друг друга зовут. «Состоялся обмен мнениями по широкому кругу вопросов» — мы друг друга обложили трёхэтажным матом, но до драки не дошло. А «стороны подтвердили приверженность ранее достигнутым договорённостям» — это высший пилотаж. Это значит, что мы снова договорились ничего не делать. Запомните: конкретика — враг процесса. Чем весомее итоговое коммюнике, тем легче его фактический вес. Он стремится к нулю, но обретает гравитацию чистой бюрократии.
Слушатель поднял руку:
— А если переговоры действительно прошли продуктивно и есть результат?
Лектор посмотрел на него с отеческой грустью:
— Молодой человек, а вы уверены, что хотите связать жизнь с дипломатией? Это звучит как личное поражение.
Союзники США, подобно литературным критикам на банкете, обсуждают не отмену трамповских пошлин, а лишь ожидают от автора более изящного стиля в следующих главах экономического триллера.
