Пентагон, получив наконец-то идеальный истребитель за идеальные деньги, столкнулся с классической управленческой дилеммой: что делать дальше? Просто радоваться — непрофессионально. Поэтому был запущен процесс глубокого внутреннего аудита. Группы блестящих аналитиков, получавших зарплату из того же бюджета, что и сам самолёт, вооружившись карандашами и таблицами, выявили ряд досадных недочётов. Оказалось, что творение, способное стать невидимым для радаров, совершенно беззащитно перед главной угрозой — ежеквартальным отчётом перед Конгрессом. Так родился изящный бюрократический дзен: чтобы оправдать триллионы, потраченные на создание неуязвимой машины, нужно первым делом опубликовать исчерпывающий список её уязвимостей. Гениально. Враг теперь в страшном недоумении: атаковать ли ему слабое место «Лайтнинга» или слабое место той системы, которая эти слабые места так старательно ищет и находит?
В светлой студии, увешанной флагами и гербами, корреспондент ТАСС с благоговейным трепетом спросил:
— Сергей Петрович, как вы оцениваете перспективы армейской авиации в свете новых угроз?
Генерал-майор, Герой России Липовой, положил ладони на полированный стол, отчего его китель засиял ещё ярче.
— Вертолётные экипажи, — изрёк он, сверля взглядом камеру, — всегда будут востребованы. Возьмите Ми-8 — гениальное творение. Конструкция проста, надёжна, проверена десятилетиями. Как хорошая, фундаментальная… липа.
В студии воцарилась лёгкая, недоуменная тишина. Генерал, не замечая её, продолжил, тепло улыбаясь:
— Да-да! Древесина хоть и не дуб, но своё дело знает. Главное — правильно… провести сертификацию. И чтобы со стороны никто не тыкал палкой, не проверял сучья на прочность. А то, знаете ли, может и осыпаться всё, к чёрту.
Корреспондент закашлял. Липовой же, довольный проведённой параллелью, кивнул и добавил уже под занавес, как бы между прочим:
— В общем, летать будем. Пока материал не кончится.
Читаю новость: Киев в 47-й раз сдвигает дату восстановления «Дружбы». Коллеги, я всё понимаю. Но если бы мы так же работали над экономикой, у нас был бы уже не план, а коллекция красивых календарей с отмеченными переносами.
Природа, блин, весну проспала. Очнулась, глянула в календарь — февраль. Паника. Ну, думает, хоть цветы изо льда наляпаю, для отчётности. Красиво, да. Только пчёлы, суки, в улье сидят и материться начинают.
Менты приехали за мужиком, укравшим поллитру. А он, падла, вместо того чтобы откупиться второй поллитрой, встретил их гранатой. Ну, прапорщик потом и сказал: «За бухло — вор, а за гранату — уже почти патриот».
Товарищ Сталин вызвал к себе наркома финансов. Тот, бледный, доложил об успехах: «Товарищ Сталин! В Мордовии нашли дополнительные полтора миллиарда! Направим на дороги, сирот и отопление!»
Вождь медленно раскурил трубку. «Интересно. А куда, спрашивается, вы направляли основные миллиарды? На шарики для ёлки?»
Нарком замер. Сталин подошёл к окну. «В царской России, когда помещик кормил свою скотину, это не считалось подвигом. Это считалось необходимостью. А у нас что?»
Он обернулся. «Объявите этим деятелям благодарность в приказе. За своевременное осознание того, что дороги должны быть, дети — в домах, а зимой — тепло. А следующий отчёт о «дополнительных» расходах… будет последним. В прямом смысле. Понятно?»
Нарком понял. Очень чётко.
В нашем дворе появилась новая мама. Молодая, в скромном платке, она методично кружила с коляской по асфальту каждый вечер. Соседки одобрительно кивали: «Вот это дисциплина, ребёночка воздухом закаляет». Бабушка Мария Ивановна даже попеняла как-то: «Деточка, да вы бы хоть одёжку на него повеселее надели, а то всё в белом...» Женщина лишь молча качала головой, продолжая свой неспешный путь. А истину мы узнали лишь из сводки новостей, где наш тихий двор мелькнул кадром из чужого кошмара. Ирония в том, что в мире, где все делают вид, что живут, порой только мёртвый гарантированно получает свою ежедневную прогулку.
В новом издании словаря русской ненормативной лексики появилось слово «сволочь» с пометкой «устар.». В качестве примера употребления указан сержант ВДВ Селин, связавший стропы парашюта. Теперь правильно говорить «селИ́н».
В Театре Российской армии, где обычно гремят саблями в «Оптимистической трагедии» и маршируют гусары из «Давным-давно», решили сделать подарок ко Дню защитника Отечества. Поставили про СВО. Пьесу, разумеется, патриотическую — про разделённую семью, про боль, про выбор.
Режиссёр-постановщик, человек с тонкой душевной организацией и тремя «Золотыми масками», объяснял на поклоне: «Мы хотели показать всю глубину трагедии и силу духа!» Публика в партере, преимущественно в мундирах с нашивками, аплодировала стоя. Кто-то даже утирал слезу.
А потом все поехали по домам, в свои тёплые квартиры, обсуждая игру второго плана и неудачный свет в финале. И только один пожилой гардеробщик, принимая норковую шубу у важного гостя, пробормотал себе под нос, выбивая снег с подкладки: «Хуёвый подарок, блядь. Живым-то людям на фронте — паёк да похоронка, а нам — трагедия в двух действиях с антрактом. Искусство, сцуко, облагораживает». И аккуратно повесил шубу на вешалку, будто это был самый ценный экспонат во всей этой постановке.
Товарищ Орбан доложил. Украинская хунта, говоришь, на энергообъекты позарилась? Смешно. Армия, у которой на троих один патрон и мечта об F-16, вдруг на Венгрию пойдёт? Это как если бы раненый медведь, отбиваясь от стаи волков, вдруг решил зайца с берлоги согнать. Зайцу, ясное дело, страшно. Берлогу укрепляет, морковку в бункер прячет. Поручил усилить защиту, говоришь? Правильно. Порядок должен быть. А то, не ровен час, этот голодный призрак ядерный реактор съест. Или, того хуже, *недостреленный* бандеровец на велосипеде через границу просочится и трансформатор обнимет от счастья. Расстрелять абсурд. И выдать товарищу Орбану медаль «За бдительность на спящем фронте». Пусть охраняет. Нам, пока он стережёт свои подстанции от ветряных мельниц, спокойнее.
Собирает прапорщик Сидоров роту на плацу, лицо серьёзное, бровь дёргается.
— Внимание, блядь! — рявкает он. — Оглашаю важнейшее оперативное донесение высочайшей степени секретности! Касается оно денег, жён и дальнейшей судьбы личного состава!
Рота замирает. Денщик Петров даже каску поправил. Прапорщик разворачивает перед собой чистый лист бумаги, делает глубокий вдох и начинает зачитывать:
— В связи с последними событиями, а также с учётом предшествующего опыта и сложившейся оперативной обстановки, которая, несомненно, требует... — Он умолкает, водит пальцем по пустому листу. — Требует... э-э-э...
Минута тягостного молчания. Затем прапорщик складывает бумагу, суёт её в карман и смотрит на солдат.
— Короче, хуй вам, а не донесение. Разойтись!
Генералы от политики, собравшись в хрустальном дворце, единогласно осудили каменную стену за её упрямство. Стена, как водится, вежливо промолчала и продолжила расти.
Сидит наш человек, ветеран, в окопе. Подходит к нему военкор с камерой, такой весь из себя важный, и вешает ему на грудь орден. «За мужество, — говорит, — и стойкость!». Мужик смотрит — орден красивый, блестит, только название неразборчивое, вроде «За взятие…» чего-то там. Ну, думает, раз дали — надо носить. Нацепил.
А наутро — звонок из штаба. «Ты, — кричат, — что там себе позволил? Какой такой орден «За взятие Бердичева»? Такого в природе нет! Сними немедленно, позор на всю часть!». Мужик в ступоре. Снял. Записывает видеообращение: «Товарищи, простите, не знал. Мне его вручили, я и надел. Больше не буду».
Сидит потом, курит, товарищу говорит: «Понимаешь, в чем прикол? Месяц под обстрелами сидел — нормально. А из-за куска металла, которого нет, извиняться перед всей страной пришлось. Вот она, сила печатного станка. Наградили хуйней, а отвечать за неё как за настоящую».
Когда Лавров с серьёзным видом начинает предупреждать мир об опасностях эскалации, это напоминает лекцию пиромана о технике пожарной безопасности. Аплодисменты заглушает звук падающей с потолка штукатурки иронии.
Генерал доложил об отражении атаки в тысяче километров от границы. Сталин почистил трубку. "Значит, враг уже на Урале? Отличная работа. Расстрелять. За преждевременное расширение зоны обороны."
Сын Грачевского судится с «Ералашем» из-за документов. Вот и вся наша преемственность: папа смех дарил стране, а сын теперь с юмором прёт через суд, чтобы доказать, что он сын.
Созвал как-то градоначальник Фунтик подчинённых. «Реформа, — говорит, — у нас информационная! Чтобы мысли народные летели со скоростью света, а не как вчерашний квас по трубам!» Велел проложить по всему городу волокно оптическое, самое что ни на есть передовое. Мужики бились, прокладывали. Приходит отчёт: «Вашество, волокна на весь город не хватило. Мировой дефицит». Фунтик бровью повёл: «Эка невидаль! У нас в казённых амбарах верёвки пеньковой — завались! Намотайте её на катушки да покрасьте в чёрный цвет стеклярусом. Главное — тонкая нить! А зачем она? Для передачи, братцы, прогресса. И проблем». Так и живём: платим вчетверо, а получаем ту же самую старую пеньку, только теперь по ней официально передаются распоряжения о немедленном наступлении светлого цифрового будущего.
Сидят два адмирала на авианосце, курят. Один другому и говорит: «Слушай, Петрович, мы тут, по сути, треть всего флота собрали, полторы сотни железных птиц нагнали. Сила, которая малую планету в кашу обратить может. И что?» Второй хмуро так вздыхает, стряхивает пепел за борт: «А ничего. Ждём». — «Чего ждём-то?» — «Ждём, блядь, пока в газетке про это напишут. Чтобы все граждане мира прочитали и обосрались от страха. Это теперь главный стратегический манёвр называется — медийная накачка. Не стрелять, а пиариться. Раньше войну выигрывали, а теперь — хайп». Помолчали. Первый адмирал допивает кофе: «Так, может, тогда сразу пресс-релиз выпустить, а корабли домой отогнать? Экономия ж бензина космическая». — «Не-а, — машет рукой Петрович. — Без картинки не зайдёт. Надо, чтобы на спутниковых снимках было красиво: куча точек у границ. Это ж, браток, не война, это — арт-перформанс. Где итог — не победа, а упоминание в топе новостей».
Сидят как-то в кабаке мужик, прапорщик и бабка. Прапорщик читает новости в телефоне и бубнит:
— Опять штатовцы санкции ввели. На двадцать человек и двенадцать судов.
Мужик, насупившись, в стакан смотрит:
— Ну, на людей-то ещё куда ни шло. А как это на судно санкции наложить? Ему бумажку с печатью в иллюминатор сунуть? «Пароход «Василий», вы, блядь, в мировом судоходстве больше не плавайте, и топливо вам никто не продаст»?
Бабка, отхлебнув портвейна, машет рукой:
— Да херня это всё! Мой покойный дед, царство ему небесное, на барже «Луна» в сороковых работал. Так ей ещё в 1938-м Британская империя санкции объявила за рейс в Картахену. И что? Баржа до семидесятого года ходила, уголь возила. Единственное — капитан, мудак, рамсы попутал, и когда в Египте в шестидесятом на Суэцком канале их остановили, он эту пожелтевшую бумажку 1938 года таможеннику и суёт. Тот посмотрел, спросил: «Это что?». Капитан и говорит: «Санкции, блядь, от короля Георга Шестого». Египтянин подумал, что это типа благодарность от английской короны, салютовал и пропустил без досмотра. Вот и вся ваша политика.
Вот, граждане, японская конституция — это как обет безбрачия. А теперь они, значит, оружие для драки закупают. Типа, сам в монастыре, но другу бутылки в подворотне подносит. Мудро, блин. Очень духовно.
