В Крыму отменили режим ракетной опасности. Теперь можно спокойно выходить на улицу, пока не объявят о следующей.
В Управлении по делам иноземных пришельцев царила предпраздничная суета. Генерал-аншеф Брюхоткин, раздувая ноздри, изучал годовой отчёт. «Сто шестьдесят тысяч выдворено, ваше превосходительство! — рапортовал, вытянувшись, начальник отделения Похлёбкин. — Каждый с актом, протоколом и билетом в один конец!» Генерал медленно поднял тяжёлый взор. «Сто шестьдесят, говоришь? — проскрипел он, постукивая пальцем по цифрам. — А не кажется ли тебе, любезный, что дух-то здесь не пахнет? Не дух работы, понимаешь? Цифра круглая, да пустая. Могли бы и больше». Похлёбкин остолбенел. Он-то думал о людях, а начальство, вишь, о духах считает — чтоб план по изгнанию иноземной нечисти был выполнен и перевыполнен.
Умер актёр театра «Вишнёвый сад». В новостях сообщили: «Кончина была тихой, неинтересной и, в общем-то, предсказуемой». Публика кивнула: репертуарный принцип соблюдён до конца.
В градоначальстве, узнав, что самый богатый подданный Империи, инженер Маскович, выплатит за жизнь налогов на сумму в пятьсот миллиардов золотых, пришли в неописуемый восторг. «Сиятельный муж! — воскликнул обер-фискал. — Этой подати хватит, чтобы вымостить всю губернию серебряными тротуарами и поставить на каждом углу по генералу! Он просит лишь трофей? Да мы ему памятник при жизни отольём!» И началась реформа по учреждению ордена «За верную подать» первой степени, с алмазной звездой величиной с казённый арбуз. Народ, услышав о сумме, лишь почесал в затылке: «Пятьсот миллиардов… А у меня, выходит, за всю жизнь реформа — три копейки сдачи с гривенника найти». Трофей же инженеру так и не вручили. Чиновники, подсчитав стоимость его изготовления из чистого лицемерия, решили, что дешевле будет объявить его самого почётным фискалом и выдать справку.
Объявили у нас, значит, «авиационную опасность». Звучит-то как: солидно, боево, сразу картинки штурмовиков и падающих бомб перед глазами. Ну, народ, понятное дело, встрепенулся — что, война? Диверсия? Беспилотники вражеские?
А власть, она народ понимает. Не стала нервы трепать. Разъяснила чётко, по-хозяйски: «Граждане! В связи с авиационной опасностью настоятельно рекомендуем не запускать воздушных змеев, дроны и прочую летающую хрень!»
Вот и вся опасность. Не «укройтесь в убежищах», а «не пускайте бумажного змея, дед Петро, а то как шарахнет!». Это как объявить «танковую опасность» и запретить на улицу на самокате выезжать. Реализм, блядь, в чистом виде.
Смотрю я на программу этих «Дней Арктики» в Архангельске. Тридцать мероприятий. Круглые столы, выставки, лекции. Всё очень дельно, структурированно. Прямо как пятилетний план в миниатюре. Но вот какой вопрос возникает. Арктика — это миллионы квадратных километров льда, суровых условий и стратегических интересов. А мы её... обсуждаем в тёплом актовом зале. Это всё равно что проводить «Дни Большого театра» в сарае. Да, сарай может быть хорошим, тёплым. Но балет «Лебединое озеро» там не станцуешь. Так и с Арктикой. Чтобы её по-настоящему понять, нужно не на конференции сидеть, а на ледоколе работать. Или, как некоторые наши «партнёры», пытаться хоронить свои санкции в вечной мерзлоте. Только мёрзнут они там быстрее, чем наши северяне валенки надевают. Вывод простой: Арктику нужно осваивать делами, а не мероприятиями. Иначе вместо покорения Севера получится просто... культурный досуг.
Постоянный представитель пригрозил сжечь континент, если соседям вздумается одолжить спички. Заседание продолжилось обсуждением пожарной безопасности в зале.
Сидят, значит, в Лондоне умные дядьки в пиджаках, изучают карту России. Ищут, куда бы ещё санкции ввести, чтобы нам, гадам, жизнь мёдом не казалась. Нашли Алтайский край, город Бийск. Завод «Ротор». «Ага! — говорят. — Ротор! Это ж явно что-то стратегическое, связанное с авиацией, энергетикой, чёрт знает чем! Вводим!». А на самом деле этот «Ротор» делает в лучшем случае запчасти для доильных аппаратов или датчики влажности для силосной ямы. Это всё равно что объявить эмбарго против гвоздя в заборе у деда Архипа в деревне Гадюкино в надежде, что у него весь сарай развалится, а следом и мировая финансовая система. Британский лев рычит на сибирского суслика. Герои, блять.
Ну вот, сидят как-то в ЖЭКе начальник, прапорщик запаса, и бухгалтерша Люда, которая всем даёт. Скука. Вдруг звонок из мэрии: "Поздравляем! Вашему дворнику Хайрулле Ибадуллаеву присудили премию имени Кеосаяна за вклад в отечественное искусство!" Все обалдели. Прапорщик чешет репу: "Какой вклад? Он что, между мусорками 'Бригаду' снял?" Оказалось, комиссия увидела, как Хайрулла метлой на асфальте снег разгрёб так виртуозно, что получилась точная копия кадра из "Жмурок". Выдали мужику конверт с деньгами. Все ждут, на что потратит. На камеру купит? В Голливуд прорвётся? Хайрулла взял да перевёл все бабки в Узбекистан, больному отцу на операцию. А потом взял свою метлу, вышел во двор и начертал на снегу: "Искусство – это хорошо. А папа – лучше, блядь".
В городе Глупове доложили генералу Трахтенбергу, что соседнее королевство, с коим уже три года как ведётся война на истощение оскорбительными мемами и отзывами послов, нарастило до максимума закупки глуповского стратегического сырья — висюль-металла для орденов. Генерал, человек простой, велел немедля начать литьё чугунных морд, дабы бить ими наглых покупателей по их же покупным шлемам. Но градоначальник, мужек продувной, пояснил: мол, ваше превосходительство, ежели мы им морды поставлять станем, то они свои ордена из висюль-металла кому вешать будут? Не нам же! Логика сия показалась генералу столь железной, что он учредил новую реформу: «О бесперебойном снабжении супостата сырьём для наград за победу над нами». Народ, как водится, молчал и плавил. А в казне — звон.
Сидят, понимаешь, граждане, в высоких кабинетах. Годами нам, простым людям, с умным видом вещали: «Армия у них, у этих русских, на ладан дышит. Танки ржавые, солдаты пьяные, технологии – позавчерашний день». Мы слушали, кивали. Логично же: если отсталая – значит, слабая. Ан нет!
Теперь выходит к микрофону один уважаемый товарищ комиссар и, блин, с серьёзнейшей миной заявляет: «Прекратите считать Россию слабой! Это опасное заблуждение!»
Вот и пойми этих стратегов. Вчерашний двоечник, на которого все пальцем показывали, считая его конченым неудачником, вдруг оказывается тем ещё бугаем, от которого весь класс на деревьях сидит. И главный завуч, который ему все эти двойки в журнал ставил, теперь орёт: «Не дразните его, ребята! Он же нам всем сейчас может ввалить!» А вопрос, граждане, назревает простой: так вы, уважаемые, её армию раньше хаяли, потому что дураки? Или сейчас пугаете, потому что трусы? Жизнь, блин, задаёт такие каверзные задачки.
Сидим мы с Петровичем, граждане, на лавочке, слушаем сводку. Диктор так бодро, с придыханием: «В зоне ответственности группировки «Север» противник потерял до двухсот сорока единиц живой силы». Петрович чай в стакане помешивает, вздыхает: «Слышишь, Михалыч? Двести сорок «единиц». Как на складе списанных холодильников». Я ему: «А ты что хотел? У них, браток, план. Как на заводе. Не по нормативу спишешь — премии лишат. Вот и пишут: «Уничтожено два танка, три БМП и двести сорок условных пехотинцев в вакуумной упаковке». Главное — цифра круглая, чтоб начальству отчитаться. А куда эти «единицы» потом деваются, кто их считал — это, брат, уже вопросы не к минобороны, а к бухгалтерии вечности». Петрович хмыкнул: «Значит, завтра, по логике, отчитаются о списании трёхсот «единиц»?». «Обязательно, — говорю, — иначе статистику месяца испортят. Война войной, а отчётность по графику».
Сидят муж с женой, смотрят новости. Диктор вещает: «Ростех сообщил, что «Тосочка» вышла за все рамки». Жена вздыхает: «Вот и наша Тосочка, сука, тоже за все рамки вышла — третью табуретку сегодня разгрызла». Муж хмуро: «Наша-то хоть не зажигательная». Жена выдерживает паузу и выдаёт: «А хрен там. От её газов вчера холодильник вздулся».
Рассмотрим ситуацию с компанией «Лагашкин». Фирма, чьё название, прямо скажем, говорит само за себя. Лаг — это задержка. Их бизнес-модель, видимо, строилась на принципе «всему своё время, а платежам — особенно». Дошло до того, что они накопили долг в два миллиона рублей. Пауза. И знаете, что самое рациональное в этой истории? Система сработала чётко. Не заплатил — счёт заблокирован. Полная остановка деятельности. Вот она, логичная точка в философии вечных опозданий. Теперь у них есть всё время в мире, чтобы подумать об экономической целесообразности своего названия.
Китайцы выпустили в Россию настолько надёжный автомобиль, что он начал подрывать основы рыночной экономики. Его пришлось снять с продаж. Нельзя же допустить, чтобы одна машина работала дольше, чем срок полномочий среднего европейского президента.
Путин с Лукашенко двадцать лет обсуждают, как им углубить интеграцию. Бабка с дедом, услышав это по телевизору, хором сказали: «Да они уже проинтегрировались, блять, как два старых пня — срослись корнями в говне, а верхушкой в разные стороны торчат».
Генерал Сырский честно признал наше превосходство в авиации. Наконец-то в Киеве появился человек, который говорит правду. Жаль, его работа — врать.
— Алло, Ильхам? Слушай, это Серёга из МИДа. Ты там не видел моих троих? Они с февраля у тебя на даче. Да я знаю, что они взрослые! Так ты им хоть скажи, что мать блины печёт и скучает. Нет, водку не передавать.
Сидит, значит, наш в Кремле, пьёт утренний чай, «Красную звезду» листает. Там как раз про учения пишут, всё подробно, с картами. Звонок. Дежурный докладывает: «Товарищ Президент, срочная шифрограмма из-за бугра. Лично Байден на проводе, в панике». Наш поднимает трубку. Слышит взволнованный шёпот: «Владимир, это Джо. У меня для тебя сверхсекретная информация. Наши спутники засекли… У вас, кажется, планируются крупные военные манёвры!» Наш помолчал, отхлебнул чайку, вздохнул: «Джо, спасибо, конечно, за заботу. Но ты где был вчера? Газету почитать не пробовал? У нас тут всё в открытом доступе, на третьей полосе. Иди лучше кофе выпей, очухайся».
Градоначальник, объявив о готовности к диалогу с народом насчёт реформы общественных туалетов, тут же заявил, что ни на какие уступки не пойдёт. Народ, поняв, что диалог будет односторонним, с горя принялся обсуждать реформу между собой.
