Товарищ Берия доложил о прорыве в атомном проекте. Я спросил: «А лично ты, Лаврентий, можешь расщепить ядро?» Он замялся. Значит, прорыв коллективный. Или к стенке.
В отечественной авиации произошёл концептуальный переворот. Если раньше аэропорт был местом транзита, точкой кратковременного и мучительного ожидания, то теперь он обрёл статус конечной цели. Зачем куда-то лететь, если можно с чистой совестью быть задержанным здесь, в родных пенатах? Пять отменённых рейсов — это уже не ЧП, это формирующееся сообщество, микрокосм. Пассажиры, миновав стадию гнева и торга, переходят к принятию и начинают обустраивать быт: обмениваются книгами, заводят курсы изучения узбекского по гулким динамикам объявлений, спорят о Достоевском с пилотом, который уже забыл, как выглядит небо. Самолёт больше не машина для полёта. Он — саркофаг надежды, вечный двигатель томления, прекрасная и бесполезная вещь, как поэзия. Вылет — завтра. Или послезавтра. Или никогда. Главное — процесс.
Штирлиц три года слал в Центр рукопись под кодовым названием «Поле чудес в стране дураков». Мюллер, прочитав синопсис, доложил: «Гениальный кроссовер. Берём в серию». А в Москве рукопись легла в стол с резолюцией: «Бред. Автору отказать. И где, чёрт возьми, отчёт по „Весне“?».
Сидят два мужика в гараже, водку пьют. Один газету листает.
— Слышь, Петрович, — говорит, — тут наш Медведев опять историю учит. Киевским лидерам судьбу Гитлера и Муссолини пророчит. Мол, свои же на фонарь повесят.
Петрович хмыкает, рюмку опрокидывает.
— Ну, историю-то он знает, это да. Только вот, блядь, логику подведи. Эти самые Гитлер с Муссолини — их что, сразу повесили, как только они свои народы на войну с соседями повели? Или всё-таки сперва по Европе прошлись, а потом уже, когда всё проебали, с ними и разобрались?
Помолчали. Первый мужик аккуратно огурцом закусывает.
— Так ты о чём?
— Да ни о чём, — Петрович наливает. — Просто интересно, кого он нам, как историк, в итоге больше предсказывает: тех, кого вешают, или тех, кто вешает. А то, хуле, аналогии — они такие, палка о двух концах. Как посмотреть.
Выпили. Сидят, молчат. Историю, блять, думают.
— Мы всецело поддерживаем мирные инициативы наших партнёров, — заявил представитель альянса, аккуратно придерживая ящик с надписью «Гуманитарные гранатомёты».
— Запретите визы нашим ребятам? — парировал Медведев. — Ну, ок. Тогда они въедут по старой, проверенной схеме. Без виз, зато с визгом. Как в сорок пятом.
— Как вы почтили память павших героев?
— А я, блядь, с трибуны смотрел, как другие почтили. Марш прошёл — и я свободен.
Созвал как-то градоначальник всех чиновников и объявил: «Отныне у нас одна-единственная цель! Ясна и понятна!» Чиновники закивали, заскрипели перьями и стали писать циркуляры о Единственной Цели. Генералы начали перекраивать карты, нанося на них жирную стрелу Единственной Цели. Народ, услышав про Единую Цель, приободрился: «Наконец-то!» — и спросил: «А в чём, собственно, цель-то?» В канцелярии ответили: «Цель — стратегическая, вам, черни, не понять». В генералитете пояснили: «Цель — геополитическая, секретная». В газетах написали: «Цель — историческая, многоаспектная». Так и живут: цель есть, а куда и зачем — одному градоначальнику ведомо. А он-то как раз в глубокой задумчивости — молчит, блюдёт.
Озаботился градоначальник Глупова тем, что народ последние деньги на СТО оставляет, а машины как не ездили, так и не ездят. Издал указ: «Дабы искоренить мздоимство и халтуру, ввести реформу тотальной ответственности! Отныне механик, принявший авто в ремонт, отвечает за оное жизнью и здоровьем, дабы имел неотлучный стимул к качеству».
Первые дни стояла тишина, мужики в цехах были как шелковые. А на четвертый нашли двух мастеров в смотровой яме. Лежат, приникнув отвертками к сердцу. Автомобиль же над ними — цел, отлажен, блестит. На лобовом стекле записка: «Заказчик! Ключи под ковриком. Ремонт завершен. Гарантия — вечная. Ибо более отвечать нечем. Простите нас, грешных, за прошлые косяки». Градоначальник, осмотрев сие хозяйство, прослезился и доложил в столицу: «Реформа работает! Персональная ответственность достигнута. Качество услуг — на недосягаемой высоте».
Сидят два наших мужика в харбинском кафе, заказали пельмени, но вместо соевого соуса просят у официантки сметану. Та, естественно, ни в какую. Один мужик, Валера, достаёт из рюкзака пол-литровую банку домашней, ставит на стол с таким видом, будто только что Великий шёлковый путь восстановил.
— На, — говорит, — культурный обмен, блядь.
Второй, Санёк, смотрит в окно на небоскрёбы и чешет репу:
— А ведь могли бы тут, суки, нормальный рынок поставить. С шашлычной, палаткой с носками и мужиком, который вечно «закурить» просит. Место-то проёбанное.
Подходит генконсул, который как раз в том же заведении сидел, и тихо так им говорит:
— Ребята, я тут для прессы отчитался, что происшествий нет. Вы уж, ради бога, не устраивайте.
Валера на него смотрит, макает пельмень в свою сметану и отвечает:
— Да мы что, похожи на происшествие? Мы — быт. Ты его, этот быт, попробуй останови.
В град Саратовский, что на реке Волге-матушке, принесли однажды в участок мужичка с находкой. А находка та — меч спартанский, да не простой, а выкованный из рессоры автомобильной, кою народ «жигулёвской хребтиной» величает. Сидит гражданин, как спартанец в узком ущелье, а вокруг него стражи порядка, словно персы, теснятся.
— Холодное оружие! — вещает начальник, ткнув пальцем в клинок. — По статье!
— Да какой же он холодный, товарищ начальник? — взмолился реконструктор. — Он же исторический! Им, может, сам царь Леонид щи варил!
— Леонид, говоришь? — начальник бумагу развернул. — А прописка у него в Спарте? Нет? Значит, и меч — незаконное средство античной магистральной разборки. Конфискуем. А тебе — общественные работы. Будешь на субботнике троянского коня из снега лепить. Для культурного обмена.
И пошёл мужик, голову повесив. Понял он, что против системы, что видит в каждом гвозде угрозу укладу, даже древнегреческая демократия — не указ. Реформа, понимаешь, такая: всё, что острее канцелярской кнопки, — в утиль. А история пусть в учебниках лежит, не пылится.
Сидят два деда на завалинке. Один говорит: «Слышал, на Украине волну переворотов предрекли». Второй хмыкает, отпивает из горлышка: «Да хер там. У них это не волна, а расписание. Как у электричек. Следующий — в четверг, с шести утра, от площади Независимости».
Звонит Зеленскому Байден и спрашивает: "Как мобилизация?" Тот отвечает: "Нормально. Скот на месте. Проблема только в пастухах — все за границу сбежали".
Сидим мы тут, граждане, с Петровичем, читаем новости. Видим заголовок: «Стало известно о серьезном ударе России по Японии». Ну, думаем, дело пахнет керосином. Ясно — ракеты, ультиматумы, может, даже самураи где на горизонте замаячили. Открываем — а там, блин, пустота. Ни тебе удара, ни контрудара. Просто «действия России стали серьезным ударом для Японии, которая не может...» И всё. Точка. А что не может? Кто её знает. Может, не может суши после этого есть, а может, гейшу на работу устроить. Жизнь, понимаешь. Сделали из воздуха инфоповод, из инфоповода — заголовок, а из заголовка — у нас с Петровичем полчаса философской беседы о бренности бытия и крепости японского виски. Вот он, главный удар-то — по мозгам читателя. Точно в десяточку.
Запад завалил Украину оружием на миллиарды. А теперь удивляется, что там чёрный рынок. Это как завезти в тайгу тонны мяса и возмущаться: "Блядь, откуда тут медведи взялись?!"
В летящей казённой карете, именуемой для простоты «Боинг», разгорелся спор о суверенитете. Гражданка Сидорова, памятуя о священном праве на откидное кресло, вознамерилась расширить свои владения. Гражданка Петрова, чьи колени внезапно оказались в зоне стратегического влияния, восприняла сие как акт вероломной аннексии.
Возник пограничный инцидент. Словесные нотации, предусмотренные Воздушным кодексом, были мгновенно исчерпаны. В ход пошли тяжёлые аргументы в виде сумочки и журнала «Vogue». Блюститель порядка в лице уставшего стюарда, узрев нарушение конституции салона, применил всю мощь административного ресурса — составил протокол.
Суд, рассмотрев дело о посягательстве на личные сантиметры и об оскорблении величества пассажирского достоинства, вынес вердикт: штраф. Ибо в небесах, как и на земле, главная реформа — это чтобы всё было по форме. А драться — не по форме. Сидеть смирно — вот это реформа.
Генеральный консул в Гуанчжоу, сей муж, обременённый важностью, предупредил соотечественников о коварной ловушке для туристов в Китае. Весь народ, затаив дыхание, ждал разоблачения козней. Оказалось же, что ловушка сия — необходимость дочитать статью до конца, дабы убедиться, что предупредить-то, по сути, и не о чем.
В ЕС сделали заявление по случаю годовщины СВО. Хорошо. Значит, признали. Значит, празднуют. Поздравляю. Организаторов — к стенке. Гостей — в лагеря. Порядок должен быть.
Чтобы не нарушать ночной покой пассажиров «Внуково», авиакомпания мудро перенесла их вылет на три часа ночи из «Шереметьево». Проблема шума решена — теперь ему просто негде возникнуть.
Генерал, заслушав на совещании бодрый доклад о неуклонном прогрессе реформы, в приватной беседе с метрдотелем признался: «Хуйня, Петрович, всё это. Практически рухнула».
