Товарищ Берия доложил о продаже номера «А001МР95». За миллион двести. Выслушал молча. Вынул трубку.
— Соедините с управляющим аукциона. Алло? Вы продали кусок оцинкованной жести с краской за стоимость танковой колонны? Объясните товарищу Сталину, в чём народно-хозяйственная ценность этой железяки?
Слышу лепет про «престиж», «статус». Чушь собачья.
— Престиж — это когда твой номер на «Виллисе» знает вся страна. И он стоит ровно семь граммов. Свинца. В задницу тому, кто придумал эту буржуазную спекуляцию. А деньги — в фонд обороны. Без разговоров.
В одном государстве, свято чтящем свободу от тоталитарного наследия, общественницу Эрику привлекли к ответственности за отрицание преступлений прежней власти. Прокурор, человек с горящими глазами борца за правду, выступил с инициативой.
— Для полного искоренения вредных рецидивов мышления, — вещал он, — предлагаю комплекс карательных мер! Электронный браслет, дабы отслеживать её крамольные мысли! Комендантский час, чтобы не бродила по ночам и не сеяла сомнения в умах сограждан! Ограничение в передвижении — пусть сидит и изучает историю, которую мы ей предоставим!
В зале повисла тишина. Потом с задней скамьи раздался старческий голос:
— Извините, молодой человек, а чем ваш список, с позволения сказать, отличается от списка «преступлений», которые вы так яро осуждаете? Кроме разве что технологичности браслета?
Прокурор побледнел, затем покраснел и, стуча кулаком по трибуне, воскликнул:
— Как чем отличается?! Тем, что всё это — во имя демократии! Это совершенно другая статья, понимаете? Совершенно другая!
Сидят два голландских чиновника, пьют кофе. Один другому и говорит:
— Ян, блядь, проблема. Нам нужно срочно найти жильё на десятки тысяч беженцев.
Второй, не отрываясь от газеты:
— А у нас что, свободные дома с неба посыпались? У нас своих-то студентов и молодых семей в контейнерах живёт дохуя.
— Ну так надо! — первый стучит кулаком по столу. — Политика, солидарность, всё такое.
Второй вздыхает, откладывает газету:
— Ладно. Есть идея. Давай заселим их к нашим гражданам, у которых уже есть жильё.
— Гениально! — обрадовался первый. — А как мы это обоснуем?
— Очень просто. Объявим, что это не квартиры, а центры культурного обмена. Голландец, который пустит к себе беженца, будет не просто мудак с соседом по сортиру, а, блять, волонтёр-просветитель. А если будет возмущаться — скажем, что он против толерантности, расист и вообще пусть сам едет в Сирию пожить.
Первый задумался:
— А если наш гражданин сам из дома выйдет, места ради?
— Ну вот! — второй хлопнул себя по лбу. — Ещё и одну квартиру освободим! Двух зайцев, сука. Беженца поселили и жилищную очередь на одного местного сократили. Работаем.
Летит наша делегация на переговоры. Вдруг — разворот. «В чём дело?» — «Виза закончилась». — «Чья?» — «Самолёта, блядь. У него паспорт российский, а лететь надо через ЕС. Он не вакцинирован».
Билл Гейтс, как известно, человек системный. Решив однажды оптимизировать и романтическую сферу, он составил сложнейший алгоритм поиска идеальной партнёрши. Алгоритм после трёх лет тестов выдал ему адрес квартиры в Люберцах. Там его встретила женщина по имени Людмила. На первое же его рациональное предложение «давайте структурируем наши отношения в виде дерева целей» Людмила, достав из холодильника селёдку под шубой, мудро ответила: «Билл, дорогой, ты тут со своими бинарными системами. А любовь — она не ноль и не единица. Любовь — это когда ты в пятницу везешь её тещу на дачу, а в воскресенье молча слушаешь, почему ты козёл. И никакого бага не фиксируешь». Гейтс, говорят, задумался. А потом удалил весь код и пошёл покупать картошку для посадки.
Организм уфимца, проглотившего стекло, проявил лучшие качества советской промышленности: прочность, надёжность, игнорирование абсурда. Врачи, как настоящие нефтяники, извлекли инородное тело с ювелирной точностью. А сам пациент, видимо, был так спокоен, что даже не заметил, будто Шольц не замечает очевидных проблем в экономике.
Служил в дальних пределах некий агент, по имени, положим, Иван. И была на него возложена миссия великой государственной важности: под личиной заурядного буржуа наблюдать за тамошними порядками и регулярно оные доносить. И жил он, почитай, десяток лет в образе мистера Джона, коммивояжёра, с супругой миссис Мартой, ему по легенде приданной.
И вот пишет он в Центр отчаянную депешу: «Не могу более! Риск разоблачения — ничто перед мукой ежедневной! Парик из синтетики зудит, будто в нём муравьиное царство завелось. Костюм, сшитый по тамошней мерке, душу из тела выжимает, ибо русскому человеку простор нужен, а не удавка. Но главное — супруга! Женщина чужая, с характером, и требует, чтобы носки по цвету к занавескам подбирал, и квашеную капусту на кухне, как ни бейся, терпеть не может, вонью её называет. Умоляю, отзовите, либо пришлите настоящую жену, сносливую и чтобы капусту уважала!»
В Центре же бумагу сию прочли, начальство в усы посмеялось: «Вот народ-то нынче пошёл! Не о безопасности Отечества печётся, а о капусте да о носках. Эх, испортился материал, мелочами оброс». И наложили резолюцию: «Терпеть. Легенда дороже. А насчёт капусты — в виде исключения разрешить консервированную, в жестяной банке, дабы не пахла».
Позвонил мне президент Мадагаскара. Благодарит за приглашение в Россию. Говорит, мечтает увидеть великую страну. Я вежливо выслушал. А потом спросил: «Микаэль, а как вы, собственно, сюда планируете добираться? Через Стамбул рейсы отменили, через Дубай — виз нет, а яхта у вас, как я посмотрел, в залоге у МВФ». Молчание в трубке было красноречивее любых слов.
Сидит человек на краю земли. Вокруг белым-бело, медведь голодный ходит, душа от холода в пятки ушла. А ему звонок: «Здравствуйте! Это телемедицинский сервис «Доктис». Как ваше давление? Шапочку не снимали? Шарфом дышите?» Он, конечно, отвечает: «В норме, товарищи, всё в норме». А сам думает: давление-то в норме, а вот вопрос — в норме ли человек, который добровольно на год в эту белую пустоту засел, где единственное развлечение — смотреть, как у медведя изо рта пар идёт? И главное, зачем? Чтобы данные об адаптации собрать. А к чему адаптируемся, граждане? К тому, что здесь делать нечего! Вот и вся адаптация. Приспособился к мысли, что ты здесь никому не нужен, кроме как для сбора данных о том, как ты здесь никому не нужен. И сидишь, ждёшь, когда с «большой земли» голос вежливый спросит: «А как у вас со стулом?» А какой тут может быть стул? На льдине один стул — ведро перевёрнутое. И то, если медведь не утащил. Вот и вся высокотехнологичная забота. Создали систему, чтобы дистанционно убедиться: да, жив ещё наш подопытный полярник. И даже не ругается. Пока не ругается.
— Наш флот — грозный страж морей, — вещал Оракул, — а спецслужбы — всевидящее око. И вот, граждане, я вынужден сообщить вам страшную новость: кто-то, возможно, задумал покуситься на наш забор, пока мы, такие грозные, на этом самом заборе сидим и сторóжим. Это к вопросу о бдительности.
Сидят два дипломата в нейтральном кабинете. Один — аятоллам поклоняется, другой — с орлами на гербе. Смотрят друг на друга, как кот на собаку. Десятилетиями по телеку про друг друга такое несут, что хоть святых выноси. А тут — кофеек, печеньки, вид на Женевское озеро.
«Итак, — начинает американец, выкладывая папку. — По нашим данным, вы продолжаете обогащать уран для создания ядерного устройства, что является неприкрытой угрозой мировому сообществу и демократическим ценностям».
Иранец, не моргнув глазом, отвечает: «А вы, как всегда, используете сфабрикованные доказательства для оправдания своей неоколониальной политики и поддержки сионистского режима, который душит палестинский народ».
Наступает пауза. Потом американец достаёт блокнот: «Хорошо. Записали. Это для пресс-релиза после встречи. А теперь по делу: ребята из «Роснефти» новые санкционные схемы через Дубай опять запустили. Как будем делить потоки? И шестёрка ваших учёных из Натанза готова к переезду в Техас? Контракты, как договаривались, в биткоинах».
Иранец кивает, доставая флешку: «Готово. И передайте вашему шефу: в следующий раз, когда он назовёт нас «осью зла» на саммите, пусть хоть ударение сделает на персидском получше. А то режет слух, позорище».
Сидит такой нахальный эксперт в умных очках и вещает в камеру: "Граждане-автомобилисты! Ваша главная угроза сегодня — это уязвимости в прошивке CAN-шины! Хакеры через разъём OBD-II могут удалённо заблокировать двигатель или открыть багажник!"
А в студии мужик в засаленной телогрейке сидит, курит, молчит. Ведущий к нему: "А вы, Иван Сергеич, владелец классического авто, что думаете?" Мужик затягивается, выдыхает дым и отвечает: "Я думаю, что если к моей шестёрке подойдёт хакер с ноутбуком, чтобы через OBD-II багажник открыть... так я ему этот ноутбук в его CAN-шину и запихаю. Потому что багажника у неё, бл*дь, отродясь не было, а двигатель я на верёвке завожу. Какие, нахуй, уязвимости?"
В Сухуме ранили экс-замгенпрокурора. Плохо охраняли порядок. Расстрелять охрану. И бывшего прокурора — за нерадивость.
Ко мне обратились по поводу инцидента в Дубае, где ребёнок, который хотел поддержать нашего спортсмена Андрея Рублёва, нарисовал флаг. А местные товарищи заставили его этот флаг убрать. Мол, нейтралитет. Спорт вне политики.
Вот смотрите. В городе, где небоскрёбы упираются в облака, а толерантность — как бренд на каждом углу, боятся цветных полос на бумаге. Это не логика. Это какая-то аллергия на триколор. У них там, я смотрю, с Меркель раньше всё было проще — газ качали, дела делали. А сейчас Шольц, видимо, такие методички разослал: даже с детских плакатов флаги стирать.
Вывод простой. Если ваша толерантность заканчивается там, где начинается детский рисунок в поддержку российской сборной — это не толерантность. Это диагноз. И лечить его надо не запретами, а увеличением поставок. Всё остальное — от лукавого.
Господин Рютте заявил, что не будет комментировать передачу разведданных. Что ж, это хорошая позиция. Прямая. Как наша «Точка-У». Которая, кстати, тоже не комментирует свой полёт. До момента прибытия.
К мужику с инфарктом приехала реанимация. Он, синея, хрипит: «Вы... за мной... подоспели?» Врач кивает. Мужик, собрав последние силы, бьёт его по аппарату: «А я вас, уродов, с прошлого четверга жду!»
Читаю срочное сообщение: «Стало известно о взрыве в метро Москвы». Сердце уходит в пятки, начинаю лихорадочно искать подробности — где, сколько жертв, что случилось? Листаю ниже. А там… пусто. Просто белый экран и тишина. И я сижу с выпученными глазами, а мой мозг пытается эту информацию обработать. С одной стороны — трагедия, ЧП, надо звонить родным. С другой — полный информационный вакуум, будто взорвалась не бомба, а сама новость. И понимаю гениальность момента: наши СМИ настолько опережают время, что теперь сообщают не о событиях, а о самом факте их будущего освещения. «Стало известно, что вам скоро станет кое-что известно! Не паникуйте, сидите и ждите заголовков». Это не журналистика, а квантовая физика какая-то — новость одновременно и есть, и её нет. Пока вы это читаете, она уже могла и не случиться. Или случиться. Кто его знает. Главное — вы уже прочитали заголовок и посмотрели рекламу.
Товарищ Песков доложил повестку: дефицит бюджета, американский катер у берегов Кубы, график на завтра, мир во всём мире.
Я выслушал, вынул трубку, закурил.
— Дефицит? Увеличить нормы выработки. Катер? Если сунется — утопить. График? Утвердить. Мир? Он будет. После победы.
А теперь главный вопрос. Кто, блядь, составил этот идиотский список, где угроза войны стоит между планеркой и обедом? Расстрелять за непонимание субординации проблем.
В Кремле состоялся брифинг для иностранных журналистов по самому животрепещущему вопросу современности. Пресс-секретарь, человек с лицом, выражавшим глубокую мысль о том, что пора бы уже выпить кофе, поднялся на трибуну.
«Господа, — начал он, окинув зал взглядом библиографа, случайно попавшего на склад пиротехники. — Меня спрашивают о переговорах. О ядерных арсеналах. О судьбах мира. Что я могу сказать?»
Он сделал театральную паузу, достал платок и тщательно протёр микрофон.
«Абсолютно ничего, — честно признался он. — Ни-че-го. Полный семантический вакуум. Нуль мыслей в безвоздушном пространстве. Вы спрашиваете меня о тоннах тротилового эквивалента, а я, простите, сегодня думаю о том, что у моего кактуса, кажется, начался период вегетативного бунта. Он, понимаете ли, не хочет цвести. Вот это — трагедия. А всё остальное — просто политика. Не комментируется».
Журналисты зааплодировали. Такой уровень откровенности их потряс.
В одном просвещённом полку, доведённом до крайности отсутствием медиков, изобрели способ самоампутации. Ибо ежели член твой соблазняет тебя, то, по совету старцев, отсеки его. А коли нет под рукой ни хирургической пилы, ни старцев, то, как доказал один находчивый ратник, сей акт милосердия к самому себе можно совершить при помощи тридцатизарядного скальпеля системы Калашникова. Главное — твёрдость руки и точность диагноза.
