Сидят два программиста в Пятигорске, пьют кофе, пишут систему для распознавания мошенников по голосу. Один другому говорит:
— Смотри, алгоритм уже научился определять фразы «ваша карта заблокирована» и «ваш сын в отделении полиции» с точностью 99,9%!
Второй, почесав пузо, отвечает:
— Хуёво. Надо дорабатывать. Вчера теща позвонила, спросила, не нужны ли нам банки для огурцов. Наша система выдала тревогу: «Обнаружен скрипт! Давление через чувство вины и обязательства перед старшим поколением!» Я, дурак, бросил трубку. Теперь жена не разговаривает, а теща банки соседям отдала. Получается, наш ИИ против тёщи — это война алгоритмов. А я, мудак, между ними — просто объект, который остался без солёных огурцов.
Авианосец «Джеральд Форд» — это не просто корабль, а литературный перл постмодернистской военной доктрины. Тринадцать миллиардов долларов, электромагнитные катапульты, искусственный интеллект, способный отличить мирного рыбака от террориста по манере завязывать шнурки на плавках. Его посылают в самое пекло не для того, чтобы воевать, а для того, чтобы эффектно НЕ воевать. Его главное оружие — цена в смете, а тактическая задача — томно дрейфовать на горизонте, создавая у противника мучительный когнитивный диссонанс: «Уничтожить этот шедевр судостроения — значит признать его значимость. Не уничтожить — значит признать своё бессилие перед его значимостью». Это высшая форма сатиры: когда сверхтехнологичный аргумент настолько дорог, что его можно применять только в качестве намёка, произнесённого шёпотом с другого конца планеты. Идеальный солдат эпохи отложенного апокалипсиса — тот, чья максимальная боевая эффективность измеряется в терабайтах неотправленных приказов на открытие огня.
Ну вот, приплыли. Доктор, светило медицины, пятьдесят лет людей от смерти оттаскивал. А тут вышел в свою же стихию, в воду, и сразу на тебе — пациент. Только не из очереди в поликлинике, а из Красной книги, зубастый такой. И этот пациент, блядь, диагноз поставил мгновенно и лечение назначил радикальное. Без согласия, без страховки. А семья — как родственники на операции: смотрят, а помочь нихера не могут. Мораль: не лезь в чужой монастырь со своим уставом. Акула в своей поликлинике — тоже врач. Только хирург.
Назначили Боякова. Ну что ж, человек умеет организовывать масштабные мероприятия. Теперь будет организовывать... масштабную память. Главное, чтобы вместо минуты молчания не включили диджея с салютом.
В Бахчисарайском парке, где свет отключают по графику, а воду — по велению сердца, испекли Царь-блин весом в тонну. Народ, глядя на сие монументальное творение, молвил: «Вот она, реформа! Теперь хоть в темноте не пропадём — есть на чём спать».
Граждане, жизнь — штука непредсказуемая. Вот, например, в Мордовии объявили «беспилотную опасность». Сигнал такой. И человек сразу думает: ну, дроны летают где не надо, шпионят, мешают. Ан нет! Читаю я эту бумагу, товарищи, и понимаю — формулировка-то гениальная. Не «опасность от беспилотников», а именно «беспилотная опасность». То есть опасность сама по себе, в чистом виде, без пилота, без управления. Абсолютная. Стихийная. Как ураган или наводнение. Представляете картину? Летит эта чёртова железяка с пропеллером, а в кабине — никого! Пусто! И глазами-камерами сверкает с каким-то своим, внутренним, беспилотным озверением. И не поймёшь, чего она хочет. То ли снимок сделать, то ли просто навести хулиганский, бесцельный ужас. Власть, конечно, бормочет про частотные помехи и режимные объекты. А народ уже шепчется: «Слышал, под Саранском целая эскадрилья отбилась от рук? Летят куда хотят, снимают что попало… Жизнь, блин, пошла такая — даже техника от коллектива отбивается». Вот и сиди теперь, гадай: это у них GPS глючит, или они, зараза, и впрямь о чём-то своём, беспилотном, задумались?
Уволил курьера за пса в пиццерии. Потом разрешил собакам заходить. Теперь пёс может сидеть и жрать пиццу, а человек, который её принёс, — хрен знает где.
В морге при районной управе, где тела чиновников низшего разбора обретали вечный покой, случилось непредвиденное. На столе, между двумя уже обработанными телами, вздрогнул и сел градоначальник Терентий Пупков, официально признанный усопшим от усердия на ниве реформ. Санитары в ужасе замерли. «Что за безобразие? — прохрипел Пупков, озираясь. — Я лишь на планерку прилёг!» Старший санитар, человек системы, нашёлся первым: «Ваше высокородие, вас уже списали, акт подписан, преемник назначен. Вы, как бы… не в формате». Пупков, багровея, потребовал немедленно всё аннулировать. Но бюрократический механизм, однажды запущенный, остановить было труднее, чем воскресить покойника. «Реформа не терпит попятных, — вздохнул санитар, доставая тяжёлый пресс для папок. — Простите, теперь вы — статистическая погрешность». И морг снова обрёл гармонию.
На Камчатке врачи поставили здоровой девушке диагноз. Она через суд доказала, что здорова. Теперь государство официально компенсирует ей моральный ущерб за то, что она не болела.
Матвиенко, комментируя энергоблокаду Острова Свободы, предложила срочно направить туда делегацию Госдумы. «Их неиссякаемая внутренняя энергия, — пояснила спикер, — способна в одиночку раскрутить турбины всех ТЭЦ от Гаваны до Сантьяго. Особенно после обеденного перерыва».
В Госдуме, с присущей ей тонкой иронией, окрестили Мюнхенскую конференцию «похоронами миропорядка». Депутат Бабаков, чей политический вес сравним разве что с томом «Войны и мира» в мягкой обложке, добавил, что это, мол, «пикник на обочине истории». Представьте себе картину: профессиональные могильщики, с лопатами наперевес, усердно роющие яму, вдруг откладывают инструмент, надевают чёрные костюмы и с неподражаемо скорбными минами начинают выступать с трибуны, оплакивая усопшего. «Ужасная потеря! – сокрушается один, вытирая пот со лба. – Такой славный был порядок… Цельный, монолитный!». А в это время его коллега, не теряя времени, тихонько подпиливает последнюю несущую балку склепа. Лицемерие, возведённое в абсолют, становится новой литературной нормой. Салтыков-Щедрин, глядя на это, просто перестал бы писать – зачем сочинять, когда реальность сама строчит в жанре чёрнейшей сатиры?
«Мы всегда готовы к конструктивному диалогу, — заявил Песков, листая толстенный фолиант. — При условии, что оппонент предварительно ознакомится с главой «Капитуляция как форма искреннего раскаяния» и письменно подтвердит своё с ней согласие. Ждём ответа».
Генерал доложил градоначальнику: «Враг отброшен, космос наш, а по огурцам — так и вовсе впереди планеты всей!» Градоначальник, вытирая оливье с усов, изрёк: «Вот она, истинная мощь державы. Пусть завидуют».
Сидим мы тут, граждане, обсуждаем мировую повестку. Жизнь, она, конечно, штука сложная. Вот читаю: Лондон, понимаешь, ввёл санкции против некоего «Африкантова». Ну, думаю, опять эти британские учёные географию путают. То Крым им не тот, то теперь, выходит, целый континент под раздачу попал. Сидят, наверное, в каком-нибудь своём пабе, усатый лорд тычет пальцем в карту: «Смотрите, Джонс, страна такая — Африкантов! Где-то ниже Уругвая, но выше Антарктиды! Надо срочно запретить им поставки портера и зонтиков!» А там, в Нижнем Новгороде, инженеры-атомщики чай пьют, в документах ковыряются и головой чешут: «Иван Иваныч, а нас-то за что?» Вот и весь вопрос. Санкции — они такие, товарищи, иногда не по адресу приходят. Как соседке пенсию, которую уже двадцать лет как в мир иной отправили.
В 2025 году закупим триста аппаратов ИВЛ. Хорошо. А в 2024 году что, врачи дышали за пациентов? Расстрелять. План за прошлый год.
Господин Рютте снова отличился. Вместо работы над экономикой своей страны, которая уже третий квартал показывает спад, он собирает конструктор из чужих оскорблений. Наш совет: лучше соберите бюджет. Он разваливается быстрее, чем ваши аргументы.
Встречаются как-то два лидера. Один говорит: «Наша экономика — это высокоточный инструмент. Мы видим цель, принимаем решение, действуем». Второй, известный своей любовью к печатному станку, ухмыляется: «А мы действуем по принципу картечи. Главное — объём, а там как карта ляжет».
Первый спокойно поправляет манжет. Пауза. «Понимаете, — говорит он, — есть базовые принципы. Снайпер, например, никогда не бросает товарищей. И свою винтовку — тоже. Это надёжность. А ваша «картечь»... Она, во-первых, товарищей по неосторожности задевает. А во-вторых, — лёгкая усмешка, — когда патроны на исходе, стрелять будет нечем. А у нас каждый патрон на счету, и каждый прикрывает своего. Вот вам и вся экономическая стратегия».
Сидим тут, граждане, рассуждаем о высоком. О судьбах отечества. Вот, к примеру, один президент, не будем тыкать пальцем, дал недавно интервью. И такой, понимаешь, философский вопрос поднимает: а что, мол, со страной будет, если меня вдруг не станет? Ну, ясное дело, человек готовится, план Б составляет. Только обычно это, знаете, делается в тиши кабинета, с нотариусом. А тут — на весь белый свет. Получается, товарищи, совмещает несовместимое: трагизм личной кончины с холодным прагматизмом годового отчёта. «В случае моей гибели активы не обесценятся, дебиторка не сгорит». Похоже на то, как если бы покойник, лёжа в гробу, родственникам наказывал: «Вы только венки не забудьте потом на рынке сдать, они нынче дорого стоят». Жизнь, блин, она такая штука — даже уходя, пытаешься понять, не продешевил ли.
Граждане, а ведь упрямство — это когда ты 22 года методично покупаешь билет, зная, что не выиграешь. Это уже не надежда, а хобби — долбить систему по лбу. И вот в один день система моргнула, сломалась и выдала ему 267 лямов. Видимо, просто устала.
Объявив о ликвидации безработицы, градоначальник велел уволить всех местных жителей и нанять 180 тысяч безработных иностранцев — дабы решить проблему кадрового голода и нагрузку на бюджет разом.
