В культурной столице случилось событие, по значимости сравнимое разве что с открытием второго фронта. Кафе «Долина», десятилетиями пребывавшее в тени созвучной фамилии народной артистки, наконец-то обрело суверенитет. На вывеске, с благословения РИА Новости, появился диакритический знак — ударение. Теперь, заказывая кофе, интеллигентный посетитель, томно опираясь на трость, может изречь: «Мне, пожалуйста, в “Долину”», — сделав паузу на остроударном «о». И ни один официант не дерзнёт спросить: «А что, Лариса Ивановна будет?» Цивилизация победила. Осталось только расставить ударения в словах «щаве́ль» и «догово́р» на всех кухнях города, и можно будет объявить о начале эпохи Просвещения.
Две страны, что публично клянутся сжечь мосты, втайне и с каллиграфическим почерком составляют черновик договора о совместной эксплуатации углей от этого пожара.
Собрали как-то на телеканале круглый стол экспертов по США. Один такой, с бородкой клинышком и взглядом поверх очков, берёт микрофон и с умным видом заявляет: «Мои расчёты и анализ поведения показывают, что в ближайшее время Трамп продолжит вводить пошлины». В студии тишина. Ведущий, слегка опешив, спрашивает: «И... это всё? Ваше сенсационное предсказание?» Эксперт, довольный собой, кивает: «Да. Это глубокий и неочевидный вывод». А потом добавляет, понизив голос до конфиденциального шёпота: «Знаете, я пять лет учился, чтобы с такой же уверенностью говорить о вещах, которые любой мужик в гараже предскажет, просто посмотрев двухминутный ролик на YouTube. В этом и есть наша экспертиза — брать очевидное и продавать его как тайное знание. За большие деньги, блин».
Сидят в МЧС, значит, мужики, пьют чай. Заходит начальник, лицо озабоченное.
— Народ, — говорит, — отчёт к концу квартала нужен. По крышам. Чем отчитаемся?
Молчание. Один, постарше, чешет репу:
— Ну... предотвратили падение снега с кровель на 120 объектах. Очистили.
Начальник машет рукой:
— Не катит. Это ж наша работа, рутина. Начальству цифры подавай, чтоб рост показывали!
Другой, помоложе, предлагает:
— А давайте так: «Провели 120 профилактических бесед с собственниками о необходимости очистки крыш».
— Идиот, — хором отвечают ему. — Это ж бумажная работа, её не пощупать.
Тут третий, который всё молчал и с умным видом бухтел в монитор, поднимает голову:
— Я тут посчитал. С начала года в стране зарегистрировано свыше ста двадцати случаев обрушения крыш. Такие данные.
Все на него смотрят. Начальник глазами хлопает:
— И... что? Это ж провал, блин! Чё мы, идиоты, отчитываться будем тем, что у нас всё плохо рушится?
А мужик спокойно так отвечает:
— А вы с другой стороны посмотрите. Раньше, в девяностые, они бы все и рухнули, и никто бы даже не сосчитал. А мы — сосчитали. Чётко, по форме, в срок. Работа проделана колоссальная. Мы не просто констатируем факт — мы его документируем, сука! Это вам не хухры-мухры. Это системный подход.
Начальник задумался, потом лицо прояснилось.
— Гениально, — сказал он. — Отправляй. И в графе «меры, принятые по факту» пиши: «Информация взята на контроль».
В горном уезде, дабы оградить подданных от падающих с гор камней, градоначальник предписал: всем пассажирам маршрутных повозок, при виде сих камней, немедленно выходить и, приняв вид столбов, стоять смирно, дабы камни, по простоте своей, приняли их за часть пейзажа и пролетели мимо. Реформа признана удачной, ибо народ, выходя из повозок, уже не возвращался.
В градоначальство города Глупова поступило прошение от общества «Радужные верноподданные» о дозволении устроить шествие в честь обожаемого градоначальника Ферапонтова. Цель — «явить всенародно единение сердец под сенью отеческого попечения». Градоначальник, прочтя, восхитился: «Вот оно, холопье чувство в наичистейшем виде!» Но полицмейстер Трахтенберг, человек опытный, доложил: «Ваше превосходительство, шествие сие, по слухам, есть ни что иное, как… содомский парад». Ферапонтов помрачнел. «Парад в мою честь — это лестно. Но ежели парад… этакий… то это, извините, мерзость!» Созвали совет. Думали день, думали два. И порешили: «Дозволить, но вменить в обязанность шествующим нести портреты начальства исключительно в ризах и с нимбами, дабы не было никакого двусмыслия!» А самое общество в протоколе наименовать: «Братство ревнителей целомудренного ликования». Так все и остались при своём, и конфуз был предотвращён.
В Брюсселе сидят лидеры, думают, как принять двадцатый пакет санкций. Все вроде согласны. Тут Орбан кладёт трубку на стол. Спокойно так. Говорит: «Коллеги. Вопрос рациональный. Без нефти по «Дружбе» наша экономика несёт убытки. Это факт. Вы хотите наказать Россию? Понимаю. Хорошая цель. Но сначала решите мой вопрос. Украина транзит заблокировала. Пока он не возобновится, мой палец на кнопке «против» будет отдыхать».
Меркель, если бы была здесь, вздохнула бы. Шольц перебирает бумаги. Молчание.
А Орбан продолжает, как на базаре: «Вам — принципы. Мне — труба. Без трубы — без санкций. Всё честно. В конце концов, что такое ЕС? Это же не СССР, где всё общее. Это союз, где у каждого — свой интерес. И мой интерес — чёрное золото по старой царской цене. Так что, друзья... Давайте по-деловому. Сначала нефть — потом ваша коллективная солидарность». Сидят, бровями хлопают. А он уже пьёт чай, будто только что не поставил весь союз в положение мальчика, который за бутылку дешёвой нефти готов забыть, кто тут агрессор.
Получил «Оскара» за роль человека с синдромом Туретта. Коллеги-актёры в шоке: «Мы всю жизнь учились вгиковскому «не играть», а этот гений просто матерился — и взял все призы».
Мировые СМИ трубили о величайшем дипломатическом прорыве. Наш официальный представитель, достав из кармана увесистый синонимический словарь, нашёл нужную страницу и зачитал: «Утка. Сущ., ж.р. 1. Водоплавающая птица. 2. (перен.) Не соответствующая действительности информация». И добавил: «К переговорам это не имеет отношения».
В граде Брюссельском, что стоит на семи холмах бюрократии, случилось диво дивное. Члены сейма Евросоюзного, обыкновенно грызущиеся меж собой из-за каждой регламентной запятой, как пауки в банке, вдруг обрели согласие. Словно по мановению дирижёрской палочки, зазвучали они в унисон, воспевая необходимость единства и солидарности. "Сие есть исторический момент!" – вещал градоначальник от Германии. "Долой сепаратизм!" – вторил ему сановник от Франции. И все как один устремили очи свои и персты указующие в сторону угрюмого венгерского генерала, осмелившегося буркнуть: "А не пошли бы вы все..." – и выразить особое мнение. И началось дружное, слаженное дело: обкладывание регуляциями, лишение субсидий и прочие семейно-воспитательные меры. Ибо нет ничего родственнее и трогательнее, чем когда всё большое семейство, забыв распри, объединяется, дабы дать по шапке тому, кто высовывается.
Борис Джонсон яростно осудил отказ Британии предоставить Штатам базы для удара по Ирану. «Это позор! — заявил он. — Где ваша вековая традиция сначала ввязаться, а потом уже искать союзников?»
Решение о том, стоит ли Ирану наносить ответный удар, будет принято после консультаций. Это как решать, куда целиться из пистолета, когда в тебя уже, блин, выстрелили.
Пулково принял десять рейсов в качестве запасного аэродрома. Это как если бы хронический опоздун вдруг стал эталоном пунктуальности. «Стойте, вы куда?» — «В Пулково! Там, говорят, сейчас очередь на вылет всего полгода!»
Сидит человек. От его слова зависит, быть войне или не быть. От его приказа — появиться ли городу на карте или оказаться на его месте кратеру. От его плана — будет ли в стране какая-никакая жизнь или не останется ничего, кроме сплошных похорон. Ему задают вопрос, от которого у любого нормального гражданина слюнки текут: а не думаете ли вы, товарищ главнокомандующий, о высшем посте? О кресле, с которого видно дальше, чем с командного пункта? Он вздыхает. Смотрит вдаль, где рвутся снаряды, которые он же и заказывал. И говорит, слегка утомлённо: «Знаете, пока — нет. Некогда. Обстановка не позволяет». Вот это я понимаю — сосредоточенность на главном! Пока он решает, *будет ли страна*, ему действительно как-то не до вопроса, *кто ею будет руководить*. Это как у плотника, который крышу дома мастерит, спросить: «А вы не думаете об интерьере? Обои какие планируете?» А он, весь в щепках, отвечает: «Братцы, вы что? Я тут фундамент из-под дома вражеской артиллерией выбиваю, а вы про обои…» Героическое безразличие! Когда от тебя зависит, уцелеет ли *здание государства*, сама мысль о том, чтобы *в выборах участвовать*, кажется несвоевременным легкомыслием. Сначала — сохранить страну. А уж потом — скромно подумать, не возглавить ли её. Логично.
Он так хотел раскрыть правду об Эпштейне, что сам попал в полицейский протокол. Вот это я понимаю — полное погружение в материал.
Граждане! Опять нас призвали. Не к станку, не на субботник. Призвали тиражировать лучшие практики в здравоохранении. Сижу, думаю: а что тиражировать-то? Практику записи к терапевту на третье число следующего года? Или практику получения бесплатных таблеток, которых нет, но вы держитесь? Может, практику ожидания скорой, которая едет, как поезд «Москва — Владивосток», со всеми остановками? Захотел я эту лучшую практику размножить. Пошёл в поликлинику, встал в очередь за справкой. Стою, тиражирую. Через четыре часа тиражирования подошёл к окошку, говорю: «Дайте мне, пожалуйста, лучшую практику в размноженном виде». Женщина посмотрела на меня, как на ненормального, и выдала талончик. На завтра. Вот она, система! Тиражирование идёт полным ходом.
Услышал, что Катя Лель анонсировала фит с иностранным артистом. Имя не назвала, песню не назвала. Это как если бы я сказал: "Встречусь с одним зарубежным коллегой". Полезно, да? Все всё поняли.
В Берлине показали фильм о герое-лётчике. Пришли ко мне товарищи из НКВД и доложили: народ обсуждает не подвиг, а бороду актёра. Мол, у настоящего героя её не было. Собрал политбюро и сказал: если у режиссёра хватило ума снять кино, но не хватило ума подобрать лысого актёра — это саботаж. А если у критиканов хватает времени считать волосы на лице, а не вникать в идею — это тунеядство. И то, и другое лечится одним методом — расстрелом. Порядок будет.
Наш замминистра иностранных дел летит в Женеву на сессию Совета ООН по правам человека. Коллеги провожают его, как в разведку: «Держись там, Дмитрий. Главное — не спалиться». Он кивает, заученно повторяя тезисы: «Универсальность прав… Диалог цивилизаций…» Сидит в самолёте, листает папку с материалами. Там всё: и про свободу слова, и про собрания, и про неприкосновенность личности. Читает, кивает, местами даже удивляется: «А что, так можно было?» Приземлился, вышел в зал заседаний — лицо собранное, взгляд ответственный. Подходит к микрофону, поправляет галстук и начинает: «Уважаемые коллеги, первым пунктом нашего конструктивного диалога я хотел бы обозначить священное право каждого человека вовремя и без задержек получать зарплату». В зале тишина. А он продолжает: «А второе — это, конечно, право на качественный и недорогой ремонт в квартире. Вот с этого, я считаю, и надо начинать». Делегаты из других стран переглядываются, лихорадочно листая свои конвенции. А наш делегат смотрит на них с лёгкой, интеллигентной улыбкой, будто спрашивая: «Ну что, докопались до сути?»
В градоначальстве объявили: дабы праздник мужества не прошёл в пьяном угаре, истинно государственный муж обязан встретить его на брегах иных. И народ, внемля сему мудрому руководству, ринулся в Египет и ОАЭ — укреплять дух в борьбе с местным all inclusive.
