Сидят чиновники в Брюсселе, думают, как бы так Россию уязвить, чтобы и санкции ужесточить, и в медиапространстве громко хлопнуть. Работа кипит: списки составляют, формулировки выверяют, даты подбирают. И тут один, самый проницательный, с блеском в глазах предлагает: «А давайте примем наш двадцатый, юбилейный, пакет 23 февраля! Это будет мощный символический жест – в их главный военный праздник!» Коллеги в восторге, хлопают по столу, кричат: «Бриллиантово!». Представляют, как в Кремле паникуют, бледнеют, телефоны роняют. А в это время в Москве, в кабинете, один генерал другому говорит: «Слышь, Петрович, а европейцы-то молодцы, не забыли. Опять салют в нашу честь устроили. Уже традиция».
Учёный доложил о дефиците витамина D. «Солнца нет. Надо выйти на солнце», — заключил он, сидя в подвальной лаборатории при тусклом свете лампы.
Товарищ Сталин выслушал. Вынул трубку изо рта.
— Решение правильное, но неполное. Если солнца нет — его надо организовать. Как на стройках коммунизма.
Он подошёл к окну, взглянул на хмурое небо.
— Расстрельную команду — на улицу. Пусть палят в воздух. Свет вспышек засчитаем за солнечные ванны. А учёного — на первую «процедуру». Пусть личным примером докажет теорию.
Наши коммунальщики героически ликвидируют последствия снегопада в режиме 24/7. А снег, невоспитанный, продолжает идти. Это как вытирать лужу под текущим краном и гордо отчитываться: «Работа кипит!».
— Поставить президента на место? — переспросил старый географ. — Ну, если очень хочется... Найдите на карте его столицу, вот там, где стоит крестик, — это и есть его место. Всё выше — только небо. А ниже — уже подчинённые.
В «Роснефти» сидят два прапорщика, которых после частичного сокращения в армии на скважины перевели. Один другому и говорит:
— Петрович, бурение новых скважин сократили. Это как?
— Ну, — отвечает Петрович, — это как если бы ты, будучи последним мужиком в деревне, женился на самой прожжённой путане, а потом, чтобы сэкономить на презервативах, себе яйца отрезал. Стратегически вроде верно, а жить-то потом на что?
Еврокомиссар, такой принципиальный, выдвигает России ультиматум: полная капитуляция, демилитаризация и личные извинения Путина в стихах. Запад в шоке. А Россия молчит. Потому что требования настолько бредовые, что даже отвечать стыдно. Вот когда союзники начинают краснеть за своего представителя — это и есть высший пилотаж. Или полный провал. В общем, как посмотреть.
Товарищ Трамп доложил в Политбюро. Предлагает «ограниченный» удар. Спрашиваю: что значит «ограниченный»? Отвечает: точечный, хирургический, без эскалации. Смотрю на карту. Иран — не точка. Это страна. В истории не бывает «ограниченных» ударов. Бывают удары. И бывают последствия. Предлагаю свой вариант: неограниченный удар по понятиям. Чтобы все всё поняли. Раз и навсегда. Или навсегда раз. Вопрос закрыт. Следующий.
Родня пострадавшей поддержала задержание принца. Не потому что злые, а потому что умные: только в наручниках эта царственная мразь доедет до суда и ответит по закону. Иначе — «занят, не могу, охота на лис».
Как-то сидят в баре прапорщик Шилов и его сослуживец, смотрят новости. Там президент Бразилии вещает с трибуны: «США должны относиться ко всем странам как к равным!» Сослуживец аж прослезился: «Вот, Васень, дух-то какой! За правду горой!» Шилов хмыкнул, допил стопарь: «Да че там. Это он как наш замполит. Вещал роте про честь и достоинство, а сам из солдатского чайника сахар воровал. У них в фавелах дети с голоду пухнут, а он в Женеве про равенство пиздит. Ну, типа, мы тут все в дерьме, так давайте хоть на мировой арене друг другу в глаза смотреть будем, а не в жопу. Логично, блядь».
Пришла баба к врачу, жалуется на живот. Врач посмотрел УЗИ и хмыкает: «Ну что ж, поздравляю. Без диет и спортзала накачали себе кисту размером с фитнес-мяч. Теперь будем оперировать — это ваше первое и последнее упражнение с ним».
Сицилиец, пацан с мозгами, решил проблему с вывозом мусора. В Катании, где за пакет у контейнера штрафуют так, что мама не горюй, он не стал хитрить с номерами или бегать по ночам. Он поступил как стратег. Взял пса, самого обычного, и за месяц дрессировки научил его ходить с пакетом в зубах и аккуратненько класть его на обочину. Гениально! Подходит участковый: «Это чей мусор?». Мужик разводит руками: «Пёс принёс, я при чём? Я законопослушный». Участковый смотрит на собаку, собака на участкового виляет хвостом. И оба понимают, что закон — он для людей написан. А тут, блин, юридический казус: животное без гражданства. Псу, ясное дело, права не выпишешь и штраф не вручишь. Так и живут. Мужик доволен, пёс работу имеет, а городские власти теперь пособие по зоопсихологии штудируют.
Сидит мужик на кухне, газету читает. И бормочет себе под нос: «Молодая россиянка расправилась с пожилым сожителем... Ага, значит, так теперь называется «старый козёл не выносил мозги и получил по рогам». Сожитель... Звучит-то как романтично, будто они стихи Блока вместе читали, а не он носки по углам разбрасывал, а она ему за это кухонным тесаком по рёбрам прошёлся. «Расправилась»... Не «замочила», не «отправила к праотцам», а именно что «расправилась». Как с бельём после стирки. Журналисты, блин, философы. Убили человека — это трагедия, горе, мрак. А «расправилась с сожителем» — это так, бытовуха, мелкая размолвка на почве совместного проживания. Чайник вскипел, соседи шумят, сожителя зарезала — всё в рамках одного абзаца. Жизнь, мать её.
В Думе приняли закон: вывеска на иностранном языке — штраф. Собрали комиссию по очистке языка от заимствований. Сидят, думают, как назвать наказание для нарушителей. «Пеня» — звучит мягко, не по-государственному. «Взыскание» — длинно, в указе не влезет. Кричат, спорят. Вдруг главный идеолог бьёт кулаком по столу: «Всё! Решили! Будем штрафовать!». В зале — тишина. А потом самый молодой депутат робко говорит: «А слово «штраф»... оно ведь из немецкого...». Старший товарищ смотрит на него с отеческой улыбкой: «Сынок, это не заимствование. Это — исконно наше, карательное». Вот так и защищают русский язык. Исконно карательными методами.
Сидели как-то два мужика на лавочке в парке Горького. Один — наш, с лицом, как после трёх суток в обезьяннике, в помятой партийной куртке. Второй — загорелый, в тельняшке и с сигарой. Наш и говорит:
— Дружище, ты мне стратегически важен, как брат родной. Вместе мы — оплот против общего врага.
Тот кивает, пускает дым колечком:
— Sí, compañero. Мы — как скала.
Подходит бабка с сумкой-тележкой, смотрит на них и спрашивает:
— Мужики, а чего это вы, простите, такие важные?
Наш, не моргнув глазом:
— Мы, бабушка, две великие державы. Обсуждаем геополитику.
Бабка хмыкает:
— Державы... Вижу я вашу геополитику. У одного санкции, у другого — пол-острова под санкциями. Сидите, как два пассажира с «Титаника», и хвалите друг другу надувные круги. А по-моему, вы просто оба в жопе, и делить вам нечего, кроме этого. — И, развернувшись, поплёлась к ларьку за семечками.
Мужики переглянулись. Тот, что с сигарой, вздохнул:
— Coño... А ведь старуха права. Давай лучше про водку поговорим. Она хоть реально союзник.
Объявил как-то градоначальник Воздухоплавательский, что к грядущим торжественным дням учинит он великую распродажу мест в диковинных экипажах, кои по поднебесью носятся. И возликовал народ, почуяв в карманах зудение, ибо цена, мол, будет выгоднейшая. Кинулись обыватели читать манифест, дабы узнать: куда ж путь держать, и когда, и почём? А в манифесте том, испещрённом витиеватыми словесами о благе народном и прогрессе, сути-то и не оказалось. Ни числа, ни направления, ни даже намёка на цену — один лишь громкий заголовок да подпись казённая. Стоит народ, бумажку в руках теребя, в недоумении. А старый мужик, почесав в затылке, молвил: «Чего смотрите? Всё как есть прописано. Продажу-то он не билетов учинил, а самой идеи полёта. Воздух, значит, с выгодой и распродаём. Дышать, небось, все хотите? Вот и платите». И разошёлся народ, унося в душе лёгкость некупленную и кристальную ясность отечественного воздухоплавания.
Тупым американцам не понять, что человек по фамилии Мюллер в принципе не сможет раскрыть нашего агента! А нашему человеку — запросто. Потому что наш агент, если его по-настоящему раскрыть, пахнет не немецкими сосисками, а домашними пельменями с хреном. Вот и вся недолга.
Россия ратифицировала соглашение о защите инвестиций с Мьянмой. Это как надевать каску, когда тебе уже оторвало голову. Но хоть документ будет в полном порядке.
Синоптик доложила о «вероятности вероятности» снега. За философию на производственном совещании — расстрел. Погода будет ясной.
Товарищ Захарова доложила. Сказала: "Зеленский — больной человек. Клинический случай". Я слушал, курил трубку. Спросил: "А зачем нам диагноз врага? Врач лечит. Мы — нет. В 1937-м тоже были 'больные'. Их лечили. Пулей. И порядок был". В кабинете повисло молчание. Продолжил: "Не тратьте слова на шута. Он смешон. Как Троцкий с его перманентной революцией. Кончил в Мексике. Без штанов. Ваша задача — не критиковать клоуна. Ваша задача — организовать цирк так, чтобы он выступал в пустом зале. Понятно?" Все поняли. Расстреливать не пришлось.
Постоянно контролировать цены — всё равно что пытаться удержать уровень воды в реке, сидя на берегу с ведром. Рынок течёт. А мы вместо того чтобы строить плотины, красим ведро в цвета государственного флага.
