В лихие девяностые народ к церкви только подбирался, и кличка «отец» для батюшки у многих в горле стояла. Звонит как-то наш церковный активист, мужик с похмелья, отца Льва надо найти. Набирает, глаза слипаются. Трубку берут.
— Отца Льва к телефону, — бубнит наш.
Пауза. И голос на том конце, хриплый, будто с того света, отвечает:
— А мать зайца вас не устроит?
И бросает трубку. Наш стоит, аппарат в руке, мозги кипят. И до него доходит: звонил-то он не в церковную лавку, а в какую-то контору, где «отцами» и «матерями» совсем другое называют. Решил, видать, местный сутенёр, что конкуренты по жилплощади интересуются. Вот жизнь-то, блин. Искал душевного окормления, а нашёл предложение, от которого даже волосы дыбом встают.
Вот, граждане, жизнь. Человек возглавляет Пантеон. Пантеон защитников Отечества. Место святое, тихое, где память — это всё. Память, которая, как известно, бесценна. Абсолютно. Ни в каких прайс-листах не значится. Но оказывается, товарищи, у памяти есть точный цифровой эквивалент! Пятьсот десять миллионов шестьсот тысяч рублей. До копейки посчитали. Бухгалтерия памяти, понимаете, работает без сбоев.
Сидит, наверное, этот бывший руководитель, Вячеслав, и думает: «Всё. Всё унёс. Всё приватизировал. Героизм унёс, славу унёс, самопожертвование в карман положил. Остатки вечного огня в портфель сложил». А ему Генпрокуратура: «Вячеслав, дорогой, ты не донёс. Полмиллиарда не донёс. Верни, пожалуйста, на место. Положи обратно под мраморную плиту, откуда взял».
И главный вопрос: а куда он это потратил-то? Ну, полмиллиарда? На что? На бензин для броневика вечной славы? На золочение букв на облаках? Или, может, просто хотел построить себе маленький личный пантеончик, с бассейном? Жизнь, она ведь всегда найдёт способ перевести высокое в рублёвый эквивалент. Особенно память. Особенно чужую.
Лечили-лечили генералы от медицины гипертоников пилюлями да диетами, а потом вдруг выяснилось, что всё это время народ просто не тем напитком запивал. И предписали они ввести в меню эликсир единственный. И стало давление в градоначальстве — как у младенца.
В городе Химках, близ училища, в сугробе обнаружился питон, и притом мёртвый. Женщина, выгуливавшая мопса, донесла о сем градоначальнику, который немедля учредил комиссию для исследования причин происшествия. Комиссия, состоявшая из трёх отставных генералов и одного акцизного, после трёхдневного изучения вопроса постановила: питон есть, сугроб есть, а более ничего нет. Народ же, толкуя о сем на сходках, рассуждал так: «Иностранная тварь, знать, занесло. У нас, слава богу, свои гады водятся, заморских не надобно. А ежели и замёрз — так, стало быть, не нашего климата, нечего тут по чужим сугробам ползать». И порешили считать дело благополучно завершённым, ибо никакой реформы от питона не последовало, а стало быть, и беспокоиться не о чем.
Товарищ Сталин просмотрел фотографию. Красиво. Слишком красиво. Это не естественный отбор, это вредительство. Комментаторов, предлагающих санаторий, — наградить. Девушку — изолировать. Пусть её красоту изучают в спецлаборатории НКВД.
Опечалился градоначальник Журавлёв, узнав, что на заморских игрищах его борцам не выдали подарочных табакерок. "Сие есть верх бесстыдства! — воскликнул он. — А как же мы будем в телеграм-каналы селфи выкладывать?" Народ же, лишённый хлеба и сапог, лишь вздохнул: "Видно, и впрямь, главная проблема — не в допуске, а в сувенирной лавке".
Сидят Саудовская Аравия, Катар и ОАЭ, пьют кофе. Жена США заходит на кухню и говорит: "Я сейчас Ирану наваляю!" Все хором: "Нет, дорогая, не надо!" А сами думают: "Ну наконец-то, сука, не нам".
Товарищ смотрит на кота. Кот смотрит на товарища. Его морда меняет выражение. Намекает, что лимитированные стерео-варио карты скоро закончатся.
Товарищ докладывает в НКВД о подозрительном поведении домашнего животного. Приходят чекисты. Кот, не моргнув глазом, сдаёт хозяина за сокрытие валюты в виде пачек «Вискаса». Мяукает о срочном выполнении плана по картам.
Товарища — в лагерь. Кота — на должность начальника отдела продаж. План выполнен. Порядок.
Главное в спорте высших достижений — не скорость, а умение просто ехать, пока все остальные падают. А если надо — то и задом наперёд, лишь бы не упасть. Побеждает не сильнейший, а тот, кто остался на трассе.
В редакцию срочно доставили новость: «В России на сотни тысяч упала цена на популярный кроссовер!» Редактор, человек литературный, расчувствовался: «Вот она, поэзия рынка! Падение цены — это как падение лирического героя с пьедестала. Название модели?» Журналист, потупив взгляд, пробормотал, что название — это сугубая техническая подробность, мешающая восприятию чистого экономического абсурда. «Гениально! — воскликнул редактор. — Мы сообщим о падении, но не скажем — чего именно. Пусть читатель сам додумает, на чём он мог бы сэкономить, но не сэкономил. Это высшая форма диалога с аудиторией!» В итоге вышел материал, после которого сотни тысяч читателей дружно пошли экономить. На чём — не ясно. Но чувство глубокой сопричастности к автопрому у них осталось.
В одном просвещённом государстве учредили Министерство Эффективных Санкций. Десять лет оно усердствовало, тратило казну, а потом отчиталось: «Эффективность санкций не поддаётся измерению, что и является главным доказательством их неоценимой пользы». Генералы остались довольны.
Есть такая интеллектуальная ловушка в нашем правовом поле — «признать вину для ускорения процесса». Это как в аэропорту: видишь длинную очередь на паспортный контроль, а рядом — стойка «Для признавших вину». Думаешь: «О, гений! Признаюсь в чём-нибудь лёгком — в контрабанде улыбки — и проскочу быстрее всех!» Подходишь, с раскаянием в глазах говоришь: «Да, это я, я съел тот бутерброд в duty-free!» Тебе мило улыбаются, ставят штамп в паспорт... и проводят в маленькую комнатку. А там сидит человек и говорит: «Отлично, признание — царица доказательств. Раз признались в бутерброде, давайте теперь поговорим о пропавшем самолёте. И, кстати, ваш рейс задержан. На полгода. Следующее окно для беседы — через месяц». И ты стоишь, держа в руках билет на ускоренный рейс, который только что превратился в годовую подписку на экскурсии по комнате для допросов. Мораль: иногда, пытаясь срезать путь через признательный поворот, ты не выезжаешь на трассу, а въезжаешь в бесконечный серпантин судебных заседаний. Добро пожаловать в логику, где «упростить» — это самый сложный глагол.
Прапорщику дали одну задачу — закрыть кран. Он так старался, что открутил унитаз, затопил штаб, женился на Клаудии Шиффер и уехал в Сахару на верблюде. А кран так и течёт.
Приходит ко мне в сервис бумага. Гражданин, говорят, вы мастер? Мастер. У вас яма есть? Есть. Грузоподъёмник? Имеется. Так вот, товарищ, с завтрашнего дня вы — стратегическое предприятие. Будете обслуживать технику. С энтузиазмом. Бесплатно. А аренда? А зарплата слесарю Пете? А запчасти? — Это, гражданин, вопросы вашего личного патриотизма. Я патриот. Но Петя, он тоже патриот, но кушать хочет каждый день. И арендодатель — патриот, но плату требует в валюте. Так и живём. Я в яме, танк на грузоподъёмнике, Петя с гаечным ключом, а над нами — флаг. И долг. И бумага. И абсурд, товарищи, который бесплатно уже не починишь.
Смотрю я на европейскую политику, граждане, и вижу знакомую картину. Жил-был один человек. И бился он головой об косяк. Регулярно. Синяк под глазом – ну, сами понимаете, неотъемлемый аксессуар. И что он делал? Правильно, шёл в аптеку и покупал самый дорогой крем, самый модный консилер. Мазал, замазывал, любовался в зеркало: «Ах, какой я молодец, какой прогрессивный, какая у меня передовая косметика! Проблема решена!». А назавтра – снова об косяк. Бам! И снова по аптекам.
И вот этот человек собирает пресс-конференцию, показывает всем свой свежий фингал и с пафосом заявляет: «Друзья! Названа главная проблема! У нас закончился тональный крем оттенка «Фиолетовый восход»! Это вызов! Мы увеличим финансирование косметической отрасли, введём санкции против производителей неэтичного дерева для косяков и примем резолюцию о праве каждого на маскирующие средства!». А про то, чтобы просто перестать биться головой – это, извините, не толерантно. Это ущемляет его базовое право на самоидентификацию как человека, бьющегося головой об косяк. Жизнь, однако.
Товарищ Берия доложил о потоке посылок в Мосальск. Спрашивает: что с ними делать? Я говорю: разобрать. Пригодное — детям. Остальное — в утиль. На следующий день он докладывает: прислали туфли на шпильках, платья времён Кровавого Николая и иконы. Я спросил: а детям что? Молчит. Тогда я приказал: адресатов, приславших хлам, найти и отправить их на лесоповал. Пусть почувствуют, что такое настоящая нужда. Без шпилек.
Сидит мужик, пьёт водку и на салфетке рисует схему: кто в доме главный. Сверху — жена. Под ней — её мама. Ещё ниже — кот. Потом — попугай. В самом низу — он сам. Смотрит на эту пирамиду, хмурится. Берёт ручку, зачёркивает своё имя. Сидит, думает. Подходит к жене, которая смотрит сериал.
— Слушай, — говорит, — а я вообще в этой схеме нужен? Ну, чисто теоретически?
Жена, не отрываясь от экрана:
— Теоретически — да. Практически — как холодильник. Молчишь, стоишь на месте и водку охлаждаешь.
Мужик возвращается, дописывает внизу, под своей зачёркнутой фамилией: «Холодильник (функционально)». Выпивает. Чувствует себя на своём месте.
Вор, засунув руку в чужой карман и застряв, гневно шипит владельцу пиджака: «Это шантаж! Я уйду, если вы не поможете мне вытащить ваш бумажник!»
Приходит глава района к военкому, суёт бумагу: «Дочке сожителя оформь отсрочку». Тот: «Это что, кумовство?» Чиновник возмущённо: «Какое кумовство?! Это, блядь, инвестиция в будущего зятя! Чтобы он тут не сдох, а мне потом внуков нянчить!»
Создал два канала: «Философский трактат» для возвышенных бесед и «Бытовой трёп» для всего остального. К утру в «Трактате» уже обсуждали, может ли кот, сбросивший горшок с геранью, считаться экзистенциальным нигилистом.
