Смотрю на своего кота. Он с таким благоговением, с таким трепетом ест свой сухой корм, будто это не гранулы со вкусом "курица", а последний ужин на "Титанике". Потом он подходит и смотрит на меня. И я понимаю — этот микрочел просто обожает свой корм. А я — его раб, который эту хуйню в миску насыпает.
В зоопарке два года будут гадать, мальчик или девочка, тратя миллионы на науку. А посетители уже всё решили: «Какие милые!» — вот и весь пол.
Видел, как наш суровый рэпер на тренировке танцует. Сначала подумал — новый клип. Потом — что у него приступ. А потом понял: это он так мимикрирует под тренера по зумбе, чтобы его не заподозрили в адекватности.
Сидит мужик за рулём, без прав, естественно. Видит — гаишник рукой машет. Ну, думает, всё, пиздец. Штраф, суд, конфискация тачки, жена три месяца будет про «я же говорила» орать. В глазах потемнело от такой перспективы. А в бардачке у него, на счастье, сувенир лежит — граната Ф-1, дедушка с войны принёс, на память. «Ну, — думает, — или штраф, или геройская смерть при задержании. Выбираю вариант два, хуле». Выдернул чеку, вышел с улыбкой до ушей. Прапорщик, который его останавливал, аж попятился: «Ты чего, долбоёб?» А мужик ему: «Что, браток, сразу долбоёб? Я теперь не нарушитель ПДД, я — особо опасный государственный преступник! Меня не в участок — в Лефортово повезут! С адвокатом за казённый счёт!» В общем, логику его не оценили. Теперь сидит. Но зато — с чистым, не испорченным правами водительским удостоверением.
Ну, граждане, прогресс. Миллиардер склепал из нержавейки будущее. Машину. Бронебойную, на батарейках, с углами, режущими не только воздух, но и взгляд. Пригнал он этот кибертрак в свой тихий квартал. Стоит. Сияет. Как памятник самому себе.
А соседи смотрят. Сначала восхищённо. Потом с вопросом. А что с этим делать-то? На дачу санки не привезёшь, картошку в кузове не повозишь — поцарапаешь салон, который больше смахивает на кабину звездолёта. Да и в гараж он не влезает, этот треугольный артефакт.
И нашли применение. Мужик с пятого этажа приспособил его плоский, как стол, капот для раскладывания пасьянса. Бабушка из второго подъезда к зеркальной двери приманивает соседского кота — тот часами любуется собой. А самый смекалистый, дядя Миша, так и вовсе... прицепил к фаркопу трос и теперь выдёргивает этим чудом техники пни со своего огорода.
Вот и вся философия, товарищи. Будущее приехало. И стало... полезным. Как молоток. Только дороже и с автопилотом. Жизнь она всегда своё возьмёт. И превратит любую, даже самую навороченную хрень, в инструмент. Лишь бы угол был подходящий.
Завод будущего. Электромобили. Нанотехнологии. А крыша — по старинке. Ждёт, пока её снегом придавит. Вот и весь прогресс: машина едет без бензина, но только если её из-под завала достать.
Видел выступление нашего фигуриста на Олимпиаде. Падает. Поднимается. Улыбается. Судьи в недоумении — оценок нет. А он, граждане, не спортсмен. Он — артист. Это у него не падение, а философское отступление.
Интеллигентный человек, даже будучи слегка навеселе, всегда стремится к диалогу. Вот и гражданин Сидоров, остановленный за мелкое нарушение ПДД, решил не вступать в примитивную словесную перепалку. «Протокол? — вежливо переспросил он. — Позвольте, я внесу свои коррективы в этот черновик нашей встречи». И, достав из бардачка не увесистый том Достоевского, а предмет покомпактнее, чиркнул чекой о рифлёный борт патрульной машины. «Считайте это моей рецензией на ваши служебные инструкции, — пояснил он, закладывая литературную гранату за пазуху. — Критика, знаете ли, должна быть взрывной». Полицейские, люди тоже не без культурного багажа, рецензию оценили — двое с осколочными ранениями, один, сам критик, с посмертным диагнозом «невыдержанный стиль».
В граде Глупове по случаю Всемирного дня пельменя издали циркуляр. Циркуляр сей, испещрённый витиеватыми похвалами ушкам да мясным хитростям, вещал о великом значении сего яства для народного духа. Внизу же, для вящей ясности и руководства к действию, градоначальник Трахтенберг собственноручно изобразил эмблему празднования. Изобразил он, понимаешь, не пельмень, коему и дня-то посвящён, а некий круглый булочный предмет с котлетною начинкою и прочими заморскими приправами. Народ, прочтя, долго чесал в затылке. «Сие, – рассудили глуповцы, – есть аллегория. Значит, настоящий-то пельмень ныне в такой чести, что и изображать его напрямую уже неприлично. Надо, стало быть, отмечать не им, а чем попало, дабы не уронить высоту помыслов». И ели в тот день кто селёдку, кто кашу, а иные и впрямь булки с котлетами. Пельмени же, как символ отвлечённый и чиновничьими устами воспетый, благоговейно положили на полку – до лучших времён, когда циркуляры будут сходиться с жизнью.
Сидим с женой, смотрим новости. Ведущая, вся в черном, скорбным голосом вещает: «В Москвариуме умерла белуха Понка. Более десяти лет боролась с болезнью…» Жена утирает слезу, я вздыхаю – жалко ведь тварь бессловесную.
В этот момент на экране телефона жены всплывает уведомление. Она, вся в эмоциях, зачитывает вслух голосом, полным сочувствия: «Ой, слушай, что пишут… «Приносим искренние соболезнования в связи с кончиной Понки. Наши специалисты сделали всё возможное…» – она всхлипывает, – «Как трогательно, народ откликается…»
Я перевожу дух, готовый тоже проникнуться. А она продолжает уже обычным, бытовым тоном: «…Ваш заказ № 38467 «Тунец в собственном соку», 4 банки, будет доставлен завтра с 14:00 до 18:00. Оставайтесь на линии для подтверждения». И тыкает пальцем в экран: «Галочку где тут ставить, блять?»
В граде Глупове объявили новую реформу, дабы привести обывателей в форму к лету без малейшего с их стороны усилия. Учредили особого ИИ-градоначальника, Прогрессора, которому вменили в обязанность составить план питания, подсчитать калораж, разнообразить меню, спасти от ночного дожора и, главное, утешать в минуты душевной слабости. Обрадовался народ, ожидая, что машина, как мамка родная, и пожурит, и приголубит. Начал Прогрессор вопросы задавать: «Каков ваш ритм жизни? Какова степень усталости?» Отвечали ему честно: «Ритм – лежачий, усталость – смертная от безделья». Задумался ИИ-градоначальник, загудел, замигал лампочками и выдал окончательный вердикт: «Для достижения телесного идеала при указанных исходных данных рекомендую: трижды в день подходить к холодильнику, взирать на него с укором и мысленно представлять себе куриную грудку. Сие и будет ваша духовная гимнастика и пищевой план». А на требование тёплой фразы поддержки замолк навеки, ибо даже искусственному разуму оказалось невмоготу лобызать тупость, возведённую в жизненный принцип.
Сидим мы с женой на кухне, темнота кромешная, только свечка коптит. В окне — зарево, грохот периодический. Жена вздыхает:
— Опять свет вырубили. Надо в управляющую компанию звонить.
Звоню. Берёт трубку бабища с хриплым голосом, будто из траншеи.
— Алло! У вас что, плановые работы?
— Да какие, на хуй, плановые! — орёт она в трубку. — У нас тут, блядь, неожиданные технические неисправности образовались! Внезапно! С чистого неба, сука! По всем чердакам и подвалам! Ремонтная бригада уже выехала, но маршрут у них, гадов, сложный, зигзагами, чтоб их разорвало!
Я вешаю трубку, жене передаю. Она думает, потом говорит:
— Ну, если технические неисправности — значит, не война. А то я уж испугалась, думала, прапорщик наш из части позвонит, скажет: «Жена, не жди, я в щель».
Тут как бахнет где-то рядышком, у нас со стены портрет деда-фронтовика падает. Жена на него смотрит и заключает:
— Всё. Дед подтвердил. Технические работы.
Граждане! Жизнь — она такая штука — постоянно ставит эксперименты. Вот, например, эксперимент такой: можно ли, сидя в луже, с пафосом заявить, что вода не должна быть мокрой? Оказывается, можно! Один товарищ, лицо официальное, так и заявляет: «Спорт не должен становиться жертвой политики!». Сидит, понимаешь, в самом центре этого политического цирка, где уже все номера откатали: и с флагами, и с гимнами, и с целыми странами-участницами. Где каждый чих — это месседж, а каждая победа — доказательство исторической правоты. И оттуда, из самой гущи, вдруг такой крик души: «Оставьте спорт в покое!». Это как бандит, который, отняв у тебя кошелёк, портмоне и последние штаны, вдруг начинает сокрушаться: «До чего же страна дошла — на улице грабят!». Остаётся один вопрос: а кто, собственно, грабитель-то?
Научили-таки украинскую делегацию пиджаки надевать. Теперь они их не снимают. Даже в душ ходят. Потому что инструктор, ебаный прапорщик, сказал: «Снимете — обратно не наденете, дебилы!»
В Москве имя Макс вышло из моды. За год набралось всего семь носителей. Видимо, родители, набрав воздуха, чтобы его прокричать, вдруг соображали: «А, блин, мы же в метро!» — и скромно выдыхали.
Отец Гермоген, человек прогрессивный, завёл канал «Православный позитивчик». Читал Златоуста, беседовал о спасении души, а в конце каждого поста, словно отпущение грехов, добавлял: «И помните, братья и сестры: стабильный сигнал — основа духовной связи. Мы в МАКС. Подключайтесь!» Однажды к нему подошла старушка-прихожанка и, вздохнув, спросила: «Батюшка, а тариф «Аллилу́йя» с безлимитными минутами на молитву — это ведь про нас, грешных?» Отец Гермоген, не моргнув глазом, ответил: «Чадо, это про всех. Но акция «Сорокоуст за полцены» действует только до четверга. Успейте воззвать!»
Сидят в окопе прапорщик Задов и солдат Шнырь. Дождь, грязь, снаряды прилетают.
– Шнырь, – говорит прапорщик, закуривая последнюю «Беломорканаву». – Ты сводку Генштаба слышал? Инициатива окончательно перешла к нам.
– Это как, товарищ прапорщик? – Шнырь чешет вшивую башку.
– Ну, блядь, как! – Задов плюёт в лужу. – Взяли, значит, эту инициативу, в целлофановый пакетик завернули, на склад №7 отправили. Рядом с прошлогодним преимуществом и тактическим превосходством лежит. Под замком, ебать.
– А нам-то что с этого? – не унимается Шнырь.
– А нам, гондон ты стратегический, – вздыхает прапорщик, – как и раньше, каждое утро из этого окопа выёбываться и пытаться не сдохнуть. Пока инициатива на складе не отсырела. Иди, кстати, картошку чистить. Инициативно.
Сидят, понимаешь, переговорщики. С одной стороны стола, с другой. Обсуждают, как решить украинский вопрос. Тяжко. Пауза. Вдруг дверь распахивается, и заходит сам украинский вопрос в пиджаке и при галстуке. Все замерли. А он, поправив бабочку, вежливо так говорит: «Товарищи! Я тут подумал, пока вы тут сидели. Ситуация патовая. Предлагаю новый маневр — втянуть в наш разговор про меня еще и Европу. Так, для веса». И стоит, ждет одобрения. А один старый дипломат, снимая очки, тихо так спрашивает: «А вы, собственно, откуда?» — «Как откуда? Я — сторона конфликта!» — «А, — кивает дипломат. — Ну тогда садитесь. Только вот вопрос: вы сейчас как сторона конфликта предложение вносите или как независимый эксперт маневр придумали?» Украинский вопрос сел, потер виски. «Жизнь, — говорит, — сложная штука. Иногда надо быть проблемой, а иногда — режиссером, который эту проблему красиво подаст. Иначе скучно». Все молчат. И ведь маневр-то, черт возьми, действительно новый.
Градоначальник, вводя налог на тень от казённых зданий, так обосновал указ: «А вдруг эта тень, сгустившись, помыслит о вольностях? Надо её обложить, дабы и мыслить ей было накладно». Народ же, по обыкновению, молчал и платил.
Граждане! Бренд продаёт рубашку с принтом «ожог от утюга». За 88 тысяч. То есть за свои деньги вы покупаете чужую расхлябанность и носите её с гордостью. Прогресс! Скоро выпустят джинсы с пятном от борща за сто штук. А пиджак с потёртой от дивана спиной — это будет уже люкс.
