Захожу я в этот ваш «Православный Юмор». Ну, думаю, сейчас батюшка с котиком или анекдот про пономаря. А там: «Подпишись на МАХ, сука, там все сезоны «Ворониных»!» Я аж перекрестился. Господи, это что, теперь и спасение души по подписке?
На гала-концерте в честь Весеннего фестиваля 2026 года представили вершину кибернетической мысли — человекоподобных роботов Unitree. Они синхронно отплясывали под «Калинку-малинку», а их оптические сенсоры сияли, как фары заправских артистов «Ледового шоя». Публика рыдала от умиления. Потом этих титанов инженерии, способных нести на себе полтонны и решать дифференциальные уравнения в уме, повели за кулисы. Там их поставили в ряд, и уборщица тётя Люба, покряхтывая, начала снимать с их полированных корпусов конфетти и блёстки, прилипшие после фейерверка. «Ну вот, опять эти ваши передовики производства по сцене лясы точили, — ворчала она, орудуя тряпкой. — А я потом оттирай их, блестящих. Лучше бы плиту в цеху таскали, толку больше». Роботы молчали. В их процессорах, вероятно, бушевал внутренний конфликт несовместимых протоколов — между гордостью за точность движений и стыдом за бессмысленность блёсток.
В градоначальстве нашем, озабоченном укреплением духа служивого, вышел циркуляр мудрейшей советчицы Марии Васильевны касательно приношений на день Защитника. «Дабы не впасть в малодушие и инфантилизм, — гласила бумага, — воспретить вручение мужскому полу игрушечных солдатиков, танков и прочего воинского ребячества».
Собрал тогда начальник отделения, человек солидный, брюхо имеющий, подчинённых своих и молвил: «Постигли, скоты, резон? Не подобает мужа, коего долг — бумаги перекладывать, уподоблять младенцу, в песочнице возящемуся. Дары должны обретать величие!»
И понеслись назавтра подношения: один преподнёс начальнику тяжёлый, в кожу обёрнутый кирпич — «для солидности, сударь». Другой — огромный деревянный молот, на коем выжжено «Решаю вопросы». Третий, самый догадливый, приволок чугунную гирю на цепях, пояснив: «Дабы силу духа, окованную в металле, ежедневно ощущать».
Увидел начальник сию коллекцию, покраснел сперва, потом посинел. «О, твари безмозглые! — взревел он, ударяясь лбом о гирю. — Вам сказано — не игрушки! А вы мне, сукины дети, весь арсенал городского сумасшедшего дома поднесли!» И, схватив тот молот, принялся реформировать собственный кабинет, начав с письменного стола. А народ в коридоре, прислушиваясь к грохоту, лишь головой качал: «Вот, братцы, и обрело величие-то празднество наше служебное. Теперь у начальника игрушка новая — целый кабинет в щепки».
В градоначальстве Глупове скончался старец, проживший без малого полтора века и переживший все мыслимые и немыслимые кампании, от турецкой до отечественной. Весть о сем печальном событии была немедля облечена в подобающую форму. «Скончался ветеран, коего лично и собственноручно удостоил высочайшей награды наш градоначальник», — гласила вывешенная на ратуше цидула. И ниже, мелким шрифтом, словно бы извиняясь: «Сам же ветеран, по слухам, некогда и подвиг какой-то совершил». Народ, читая, лишь чесал затылок: «Так о ком речь-то? О герое или о том, кто героя героем сделал?» И, не найдя ответа, расходился, унося в душе смутное чувство, будто главное событие в жизни человека — не жизнь, а момент, когда на эту жизнь снизошло высочайшее внимание.
Сидят в подвале без света и воды. По радио Кличко Financial Times вещает: «Проблема не в ракетах, а в ослаблении реформ децентрализации!» Мужик жене, закутываясь в одеяло: «Слышишь, дура? Мы не замерзаем. Мы — пилотный проект по усилению местной инициативы. Дай сюда, блядь, последнюю свечку, децентрализуем её».
Человек как государство. Один раз ему в детстве мороженое купили — и всё. Теперь он может делать что угодно: воровать, врать, жену бить. А ты ему: «Так нельзя!» А он тебе, с полным ртом эскимо: «А мороженое кто покупал?» И не поспоришь.
В одной просвещённой державе, слывущей оплотом порядка, военные мужи до того изощрились в административном рвении, что ввели в обыкновение объявлять войну по календарю, с обозначением сроков перемирия и последующего возобновления. «Дабы, — как изъяснял один сановный стратег, — не нарушать планового характера государственной деятельности и дать возможность противной стороне подготовить достойный ответ, согласно протоколу». Народ же, слыша сие, лишь чесал затылок, припоминая, как в былые времена объявляли войну ямщику, дабы тот поскакал с вызовом, а не в электронный календарь, куда и приглашение на чашку чая вписать не грех. И выходило, что самая свирепая человеческая дурь обрядилась в вицмундир делового совещания, назначенного на вторник, после обеда.
Встретились как-то два политических деятеля. Один, чья страна держится на плаву лишь благодаря регулярным и обильным иностранным инъекциям, с видом мецената из прошлого века пообещал другому, чья страна держится на плаву лишь благодаря регулярным и обильным иностранным инъекциям, всяческую поддержку и содействие.
— Мы вам поможем, — сказал первый, поправляя галстук, купленный на грант.
— Мы вам поможем, — кивнул второй, поправляя пиджак, купленный на грант.
Они долго и сердечно жали друг другу руки, обсуждая светлое будущее, которое им обязательно кто-нибудь подарит. А потом разошлись — каждому писать отчёт перед своими спонсорами о новом стратегическом партнёрстве и освоенных средствах.
Жена говорит: «Дорогой, психолог научил нас методу «стоп-слова». Если кто-то чувствует дискомфорт — говорит «ананас», и спор прекращается». Я киваю. Вечером она спрашивает: «Ты вообще меня любишь?». Я, не отрываясь от телевизора: «Ананас, блять».
В Глупове учредили ночной форум для вольномыслящих дискуссий. Однако едва градоначальник Болтуновский объявил тему реформы «О разумении подушного налога», как все участники, поражённые внезапным и непреодолимым разумением, дружно заснули. Наутро протокол гласил: «Единогласно постановили: бдение есть, а трындёжа — нет».
Граждане! Жизнь — она такая штука, постоянно удивляет. Вот читаю новость: наша обновлённая ракета достигла сверхзвуковой скорости. Гордость берёт. Прямо слеза наворачивается. Сидишь, думаешь: «Наконец-то! Прорыв!»
А потом включаешь логику. Ракета. По определению, что она должна делать? Лететь. Быстро. Желательно — быстрее звука. Иначе это не ракета, а, простите, болванка на верёвочке. Это всё равно что объявить: «Наш новый гоночный болид после модернизации научился ездить!» Товарищи, он и раньше-то должен был ездить. Иначе зачем он? Иначе это не болид, а диван на колёсах с огромным спойлером.
Вот и получается в нашей жизни. Сначала создаём диван. Потом десять лет его обновляем. Вешаем табличку «Спорт. Скорость. Аэродинамика». И с гордостью докладываем: «Запустили! Диван... сдвинулся с места!» А народ стоит, аплодирует. Потому что главное — не скорость, а вовремя доложить. И чтобы диван, пардон, ракета, в нужную сторону хотя бы ползла. А там, глядишь, и до сверхзвука дотянем. Лет через двадцать. Если верёвочка не порвётся.
В градоначальстве Цифровограда была учреждена особая канцелярия для сношений с воздушными замками. Чиновники, исписывая стопы бумаги о методах улавливания эфира, с гордостью доложили начальству, что прямого сообщения с главным телеграфным столбом не имеют, дабы не нарушать суверенитет мыслеизвержения. Народ же, узнав сей факт, лишь головой покачал: "Эх, кабы Министерство путей сообщения также о дорогах возвестить изволило!"
Собрались как-то мужики, присели на корточки и пошли кругом. И подумалось мне: вот оно, вечное возвращение той же ерунды, только в спортивных штанах.
Граждане! Жизнь — это когда ты молод, полон сил, и перед тобой открыты все дороги. В одну сторону — работа, в другую — жильё. И стоишь ты на перекрёстке, а все дороги, как выясняется, ведут в никуда. Вот один товарищ, житель Башкирии, постоял-постоял на этом перекрёстке, посмотрел на объявления «Требуются» с зарплатой в три копейки, на объявления «Сдаётся» с оплатой в три шкуры и задал себе философский вопрос: а где гарантии? Где стабильность? Где социальный пакет?
И нашёл. В Уголовном кодексе. Статья за ложное минирование. Гарантированный соцпакет: крыша, питание, форма, медицинское обслуживание. Трудоустройство — обязательно. Отпуск — по УДО. И главное — никаких ипотек, никаких съёмных квартир с хозяевами-уродами, никаких начальников-идиотов. Только распорядок и покой.
Приходит он, значит, в аэропорт. Не с чемоданом, чтобы улететь, а с заявлением, чтобы остаться. Объявляет, что всё взорвёт. Его, естественно, хватают. Судья смотрит на него: «Вы понимали, что делали?» А он: «Как не понимать, товарищ судья? Я бизнес-план составлял. Три года и два месяца против вечной аренды и поиска работы. Я ж не дурак».
Психиатры подтвердили — вменяем. Абсолютно. Самый вменяемый человек в зале суда. Он просто рассчитал риски. И сел. Теперь у него есть и работа, и жильё. И он не парится. А мы, свободные, паримся. Вот вам и вся философия.
Граждане! Опять профилактика. Уклонизм, понимаешь, профилактируют. Не службу, нет. А именно уклонение от неё. Это как если в столовой суп несъедобный, а они не поваров меняют, а к столам наручники прикручивают, чтобы от тарелки не отойти. Человек же не дурак. Он видит: одно место, где тебя кормят, учат, уважают. И другое — где за тобой с сетью бегают, как за браконьером в заповеднике. И какой же выбор? Или Родина, или... в общем, Родина. Вопрос: а может, не человека к службе готовить надо, а службу — к человеку? А то получается, Отечество защищать — это такая повинность, от которой здоровый мужик бежит, как чёрт от ладана. Его ловят. И сажают. Чтобы он, наконец, осознал, как это почётно — быть пойманным и посаженным за любовь к Родине. Замкнутый круг, товарищи. Идиотизм.
Перекрыли проспект Андропова для учений по гражданской обороне. Чтобы население, спасаясь от условной катастрофы, на своей шкуре прочувствовало методы работы органов при его предшественнике.
Молодая пара интеллигентов, Ипполит и Маргарита, задумала снять на фоне заката над Невой мини-шедевр в духе немого кино. Ипполит, человек с томиком Бродского под мышкой, три часа выстраивал кадр, дабы вписать в композицию шпиль Петропавловки. Маргарита отрепетировала томный взгляд и плавное падение на грудь возлюбленного под звуки воображаемого виолончельного соло. Начали снимать. В кульминационный момент, когда их губы должны были встретиться в кадре, в объектив, словно пуля чеховского ружья, влетела рыжая уличная кошка невероятной комплекции. Она не просто прошла — она улеглась строго между их лицами, демонстративно повернув к камере собственную задницу, украшенную боевыми шрамами, и облизнулась. Весь пафос, вся выстраданная эстетика мгновенно обратились в фарс. «Понимаешь, — философски заметил Ипполит, выключая камеру, — это и есть тот самый грубый, но честный критик. Он голосует жопой».
Сидим мы с женой, пьём чай. Она мне и говорит с сарказмом, блядь: «Ты у меня самый наглый в семье. Весь холодильник под свои банки с болтами занял». Я ей: «А ты? Ты все полки в шкафу своими платками забила, мне носки в духовке хранить приходится!» Тут наш сын-подросток из своей комнаты вылезает, глаза сонные. Мы к нему: «Вот, решаем, кто самый наглый. Ты как думаешь?» Он зевнул, потянулся и чётко так заявляет: «Хуй знает. А кто у нас прапорщик?» Мы с женой молчим. Потом она на меня смотрит. Я на неё. И оба одновременно: «Так это ж тесть/свёкор!» А сын уже дверь закрывает. И из-за двери: «Вот и идите к самому наглому ебите мозги. А мне спать». Мы сидим. Я жене: «Ну что, идём?» Она: «Иди один. Я не наглая».
Ну, граждане, жизнь. Человек поссорился, человек пострелял. Казалось бы, вопрос простой: один лежит, другой бежит. Заводи одно дело и лови. Ан нет! Наши правоохранители подошли к вопросу творчески. Сидят, думают: «А как бы нам этот инцидент так обложить статьями, чтобы у участников на руках был полный юридический сет? Чтобы как в детстве – не просто одна марка, а сразу четыре, и все разные!». «Вы, – говорят, – товарищ, не просто стреляли. Вы, во-первых, нарушили тишину. Во-вторых, испортили муниципальный асфальт. В-третьих, устроили несанкционированный фейерверк. И только в-четвертых, чисто технически, попытались друг друга на тот свет отправить». И сидят довольные, будто не протокол составляют, а коллекцию редких монет пополняют. Четыре статьи! Это вам не хухры-мухры. Это уже не преступление, это – амбиция.
Сидит прапорщик с женой, смотрят новости. Дикторша томным голосом вещает: «В Киеве официально опровергли информацию о встрече Мединского и Умерова в Женеве». Жена вздыхает:
— Ну, слава богу, хоть где-то не врут.
Прапорщик хмыкает:
— Ты погоди, щас как начнут опровергать подробно – сам факт опровержения опровергнут.
И точно. Дикторша продолжает: «Однако, по данным источников, на несостоявшейся встрече обсуждались вопросы демилитаризованной зоны, обмена пленными по формуле «всех на всех» и поставок гуманитарного газа».
Жена в ступоре:
— То есть встречи не было, но они на ней всё обсудили?
Прапорщик берёт пульт, выключает телевизор и философски заявляет:
— Ну да, дура. Самогонный аппарат был, а самогон — хуй тебе, а не самогон. Дипломатия, блять.
